Сержант тоненько и отчаянно, совсем по-девичьи кричала, дергая от боли ногами, стрекоза разворачивалась, чтобы улететь — и майор перехватила тяжелое длинноствольное ружье, поднимаясь во весь рост, но так, чтобы поваленные стволы засеки закрывали ее от наступающих, выждала нужный угол поворота — и двумя выстрелами выбила раньяру оба фасеточных глаза. И, отбросив ружье за спину, побежала туда, куда упала раненая сержант — а сверху с визгом крутилась, то поднимаясь, то ударяясь оземь, ослепшая тварь.
Она скинула всадника, и тот свалился совсем рядом с местом, где корчилась соотечественница Лариди. Иномирянин поднялся, щеря желтые зубы — коренастый, одетый в китель инляндской армии, явно снятый с кого-то из пленных, — выхватил нож, что-то презрительное рявкнул в сторону Лариди, но майор даже не стала останавливаться, уклонилась от ножа, долбанула прикладом ружья врага в переносицу, ломая ее, и подбежала к раненой.
Живот и грудная клетка у Акирос были порваны, рука висела плетью.
Выстрелы снайперов становились реже. Кто-то не успел уйти от волны врагов и затих навсегда, кто-то, как краем глаза видела майор, скользил параллельно ей, уходя от преследователей.
Она успела — дотащила через покрытое рвами поле по заранее заготовленному настилу, свалилась вместе с сержантом в окоп, где находилось несколько десятков бойцов.
— Приготовились.
Несколько сотен всадников на охонгах — и три тха-охонга — вышли на перепаханную техникой широкую полосу земли. Первые шагнули вперед — охонги вязли во рвах, наполненных черной жидкостью, всадники свешивались со спин, настороженно глядя под ноги.
— Выше бери, — сухо сказала Лариди, выстрелив и перезаряжая ружье. — И не трать патроны зря.
Стрелок ухмыльнулся, но послушно перешел на короткие очереди.