Все вместе создавало иллюзию расплывчатой мужской фигуры, наверняка слухи о лаикских привидениях выросли из таких вот мелочей. А хоть бы тут и водились призраки – Ричарду Окделлу нечего бояться эсператистских монахов, вреда прямому потомку святого Алана они не причинят, вот «навозникам» подобная встреча ничего хорошего не сулит.
Дикон дружески подмигнул старому зеркалу и вышел в показавшийся ледяным коридор. Бесстрастный мышонок со свечой повел юношу в глубь здания. Они миновали несколько переходов, поднялись по крутой неудобной лестнице, свернули налево, миновали длинную галерею без окон, украшенную пустующими нишами, в которых некогда стояли статуи святых, вновь свернули налево, спустились на пол-этажа и оказались в тупике, куда выходило несколько одинаковых низких дверей; одну, погремев ключами, «мышь» отворил.
– Ваша комната, сударь. Здесь все, что нужно унару. Ваши вещи до дня святого Фабиана останутся в кладовой, позаботятся и о вашей лошади.
Дикон оглядел узкую длинную каморку, которую так и подмывало назвать кельей.
– Благодарю. Можете быть свободны.
Мышонок сдержанно поклонился.
– Сегодня ужин вам принесут, а завтракать вы будете в трапезной.
«Дом не любит», святой Алан, как это?! Но спрашивать было некого, слуга ушел, плотно прикрыв тяжелую дверь, на которой – Дик только сейчас заметил – не имелось ни крюка, ни засова. Она запиралась снаружи, но не изнутри. Какое-то время Ричард бездумно созерцал безупречно-равнодушный лик Создателя всего сущего и воинственную физиономию Франциска.
В углу что-то зашуршало. Крыса. Огромная, наглая, уверенная в себе. Тварь напомнила Дику о рывшихся в отцовских комнатах столичных хуриях[55] и их вечно шмыгающем носом начальнике. Ричард мечтал его убить, но это было невозможно.