Это была не карта, черт подери! Старуха утверждала, что никакого другого у нее нет, но я был уверен, что она нас обманула, провела. Голову заливала такая ярость, что я съехал в лес, вытащил эту старую дрянь из машины и задушил ее голыми руками. Мать пыталась меня остановить, но не смогла, и никто бы не смог. Когда все было кончено, пришлось решать, что делать с телом. В багажнике у меня лежал чемодан, я одалживал его как-то другу, а потом так и не занес в дом. Я затолкал туда тело, пока оно не закоченело.
– Потом ты вернулся в квартиру Бубенцовой, со всеми предосторожностями, конечно. Опять повезло – тебя никто не видел. Квартиру ты хорошенько обыскал, – Зимин говорил размеренно, стараясь, чтобы его голос звучал монотонно. Роман Юрьевич тем временем приматывал его к стулу, оставив свободными руки, которыми Зимин крепко держался сзади за спинку.
– Старуха не соврала, у нее действительно не было никакого другого сколка. Получалось, что он мог храниться только в семье третьей подруги, той самой Татьяны Елисеевой, о которой рассказывала Авдотья Бубенцова Андрею Башмачникову. Она была известной кружевницей, так гласило семейное предание, поэтому я сходил в музей кружева и нашел.
– Ты узнал, что потомок Татьяны Елисеевой – известная кружевница Ирина Машковская, стал собирать информацию о нашей семье и нашел мое ателье! – воскликнула Снежана. – Получается, мы правильно все вычислили.
– Мы пришли в ателье, чтобы на тебя посмотреть, я и мама. Ты сама принесла коробку со старинными сколками, как того требовала придуманная нами легенда, но никакой карты там не оказалось.