Он очень хорошо заметил, что хозяин дома то и дело поглядывает на него, оценивая его манеры, и не намеревался дать своему тезке ни единого шанса для того, чтобы смотреть на себя свысока.
Что касается Кеши, то он, очевидно, наобщавшись с киношниками, вел себя за столом вполне прилично и не подавал повода для нареканий.
Общий разговор, впрочем, клеился с трудом.
Шофер предпочитал молчать и жевать, а Опалин придерживался правила не говорить за едой о делах и потому тоже не блистал красноречием.
Отчасти положение спасала Вера Ильинична.
Иван Ильич изредка вставлял свои реплики, кое-где поправляя сестру или добавляя свои замечания.
Опалин поймал себя на мысли, что разговор в итоге выходит не вполне непринужденный и с претензией на светскость, отдающую чем-то старомодным.
Однако обед был так хорош, что Иван легко простил бы и более серьезное прегрешение.
Начались тосты.
Опалин объявил, что он не мастер длинных речей, и предложил выпить за всех присутствующих. От него не укрылось, что Иван Ильич посмотрел на него с некоторым изумлением, словно Опалин отвечал на экзамене и оказался лучше, чем от него ожидали.
Когда очередь дошла до самого Ивана Ильича, он сказал:
– Возможно, вам не понравится мой тост, но я хотел бы выпить за то, чтобы все наши жертвы были оправданы.
Кеша не блеснул оригинальностью, предложив выпить за мир, но никто не стал шутить по этому поводу.
Вера Ильинична сказала, что пьет за примирение. После вина она порозовела и помолодела. Голоса стали громче, речи – свободнее.
– Не понимаю я новомодных словесных выкрутасов, – признался Иван Ильич, морща лоб. – Зачем нарком, когда есть слово министр? А эти ужасные сокращения… Крымжилсоюз, райпромкредит, госколбасторг… Тьфу! Ну ведь режет же слух…
Опалин сидел с приятной тяжестью в желудке и думал, что его накормили до отвала, чтобы он не задавал вопросов.
Неожиданно лохматая собака хозяев вбежала в комнату и нырнула под стол.
– Что это с ней? – с удивлением спросил Иван Ильич.
Его сестра поднялась с места и подошла к окну. Свет в комнате померк, и неожиданно сделалось почти темно.