Она словно заполнила все небо над Ялтой, и Опалину на мгновение показалось, что она раздавит стены домика, в котором он находился.
«Это всего лишь гроза, – подумал он с досадой, вытирая пот. – Сентябрь. Виноградный сезон. Я дурак. Дурак… Надо было все рассказать Васе. Да, доктор велел не волновать его, но… я ведь не поэтому промолчал. Эта чертова сверкающая штуковина заворожила меня. Даже не деньги, нет. Я бы никогда…»
Гром снова заворчал, но уже сдержанно, тише, тише, и вот – плеск дождя умолк.
Маятник: тук-тук.
– Мяяя…
Пиль сидел в углу, и Опалин видел, как сверкают во тьме загадочные кошачьи глаза.
Из-за ширмы послышался сконфуженный шепот Варвары Дмитриевны:
– Ваня… Вы не спите?
– Проснулся из-за грозы, – выдохнул он с неудовольствием.
– А я так и не уснула. – Старая дама вздохнула. – Что-то мне как-то нехорошо, голубчик…
Опалин рывком сел на постели.
– Может быть, врача?
– Нет, нет, Ванечка, не надо.
Иван поднялся с постели и, отвернув занавеску, выглянул в окно.
Из-за туч выплыла почти полная, только чуть скошенная с одного боку луна и устроилась в небе, как часовой на посту.
– Кончилась, да, – ответил Опалин на вопрос Варвары Дмитриевны. – Может быть, вам принести воды?
– Если вас не затруднит, голубчик…
Он сходил на общую кухню, налил из чайника остывшей воды и, бесшумно ступая, вернулся обратно.
Варвара Дмитриевна занимала одну из трех комнат на втором этаже домика, построенного в начале века. Он не мог похвастаться внешней красотой или дивными видами из окон, но был удобно расположен и, кроме того, исправно снабжался электрической энергией.
В свете ночника лицо старой дамы казалось усталым и каким-то потерянным. Углы губ оттянулись книзу, седые волосы выглядывали из-под старомодного чепца.
– Теперь мне лучше, – объявила Варвара Дмитриевна, отпив несколько глотков.
– Мяяя! – хрипло ответил Пиль и никуда не пошел.
Он держался в углу возле двери, сверкая глазами на людей.
Опалин вернулся к себе за ширму и лег в постель.
На мгновение ему показалось, что мимо окна пролетела какая-то крупная пестрая птица, но она скрылась в ночи, и он тотчас же забыл о ней и закрыл глаза.
Птицей, о которой идет речь, был попугай Матвея Семеновича.