Особенно хорошо он получался в профиль, за что и получил от коллег довольно обидную кличку.
Лёка залепетала, что она не помнит… кажется, ее героиню застрелят… а может быть, и нет… Она чувствовала себя ужасно, ей казалось, что она глупо выглядит и несет вздор. Она не сомневалась, что произвела на Еремина самое невыгодное впечатление, и готова была расплакаться.
– Можно подумать, вы не знаете Бориса Ивановича, – заметил подошедший Вася, – он до последнего будет все переделывать и придумывать на площадке новые эпизоды…
И начался неизбежный киношный разговор с перемыванием косточек всем отсутствующим, лестью в глаза присутствующим и прочими сопутствующими прелестями.
У себя в купе Лёка как следует все обдумала и решила, что она ничуть не влюблена в Еремина, что ей показалось, что на самом деле она любит Васю, тем более что совсем недавно он намекал на то, что после окончания съемок можно будет и расписаться.
Но стоило ей снова увидеть Андрея, его зеленоватые спокойные глаза, в которых, однако, трепетало что-то этакое, и она не находила себе места.
Все осложнялось тем, что у Еремина была невеста, которая ехала вместе с ним на съемки. Ее звали Нюра Звонарева, она была сдобная, круглолицая, укладывала косы вокруг головы и то и дело со счастливым видом висла на рукаве своего жениха.
Лёка ненавидела ее до того, что темнело в глазах.
Хотя Нюра происходила из семьи фотографа, она смахивала на неотесанную крестьянку – и голос, и смех, и манеры у нее были соответствующие.
Возможно, что она пошла в мамашу, величавую Пелагею Ферапонтовну, которая тоже сопровождала киногруппу на юг. Та была здоровая, плечистая, широколицая и производила впечатление хваткой бабы, которой палец в рот не клади. И глазки-буравчики, которые любого видят насквозь.
– А дочка-то у режиссера хворенькая, ить! Как бы не померла…
Лёка жалела бледную, тоненькую, апатичную Марусю, и от слов Ферапонтовны ей становилось тошно.
«И как он может связывать себя с этими… с этими людьми?» – с отвращением думала девушка, косясь на невозмутимый профиль Андрея.
Ее мучило, что она не умеет бороться, не умеет отстаивать свое, а только и может, что плыть по течению. Сколько вокруг твердили, что женщина должна быть самостоятельной и брать на себя ответственность, а у нее не хватало духу объясниться в любви человеку, который ей нравился.
«И потом, что это изменит? – думала она, страдальчески морщась.