Ну дуры, да?! Я одну поймал за руку, держу, прочих деликатно так зазываю… Они и налетели… всем табором!
— А скажи-ка нам, касатик, по чьей же вине тут вчерась все отделение в пьянку-гулянку ударилось? — строго напомнила Яга.
— И тут мы безвинны! — уверенно парировал Митька. — Пока стрельцы цыганок энтих в ворота загоняли, у одной бутылочка зеленая откуль ни возьмись вывалилась… Вас никого нет, значит, я — старшой! Пришлось взять расследование в свои руки. Обыскали всех, бутылок десять нашли… точней не упомню.
Он получил два часа хозяйственно-исправительных работ по дому. Трудотерапия на него действует, а все внушения как об стенку горох… Вскоре пришел и начальник стрелецкой сотни Фома Еремеев. Особых новостей не было, с утра царь приказал открыть городские ворота, но таможня работает так усердно, что вынести чертежи нет никакой возможности. А еще в городе появился маньяк.
— Настоящий маньяк? — не сразу поверил я."
"— Да вроде тех, кто на голову прискорбием отличается, — кивнул Фома. — Вторую ночь дозоры на улицах убиенных кошек находят. Рубит им злодей головы да с собой уносит… тельца так в крови и валяются. Дело как бы и не уголовное, а все ж таки… странное.
— Еще бы! Нет, бабушка, вы слышали — у нас в Лукошкине появился собственный маньяк, убивающий кошек! Ох и диковин мир психических заболеваний и чудны проявления их!
— Фома Силыч, — задумчиво нахмурилась Яга, — а кошки те, они какой шерсти будут, не черной ли?
— Так ить… да пес их знает! Вот ужо расспрошу ребят да скажу вам точно.
Нарочный стрелец от царя прискакал еще до того, как Еремеев закончил с чаем.
— Собирайся, сыскной воевода, государь тебя пред очи свои ясные требует!
— Случилось что? К чему такая спешка? — ровно поинтересовался я.
Гонец глянул по сторонам, расхрабрился и сразу все выболтал:
— Бояре дюже шум подняли! Вся дума так и гудит, за покражу царскую да за авторитет русский беспокойство проявляют.
— Это мелочи, но раз Горох ждет, поеду… — зевнул я. — Больше ничего?
— Ничего, гражданин участковый, вот только разве… дворник наш вчерашней ночью преставился.
— Что-о?!
— Да помер, сердешный, упокой Господь его душу, — сочувственно подтвердил стрелец.