Я там поинтересовался деликатно у посла — фигу, девица еще с пятилетнего возраста помолвлена с сыном кайзеровского портного. Что-либо менять поздно, у них, у католиков, с этим делом строго, да и сама девушка, оказывается, по-русски — ни бельмеса. Почти как я в немецком… Вот такие дела. Ладно, женитьба — не волк, поймаешь — не укусит. В Лукошкине тоже красавицы одна к одной. Ну, хоть вон вроде той смуглой девчоночки у кожевенной лавки. Я невольно повернул голову и засмотрелся… Девушка действительно выгодно отличалась от статных городских барышень.
На аудиенцию к Гороху я пошел один. Митька рвался вслед, ему тоже любопытно, но пришлось остаться при телеге внизу. Дьяк Филимон словно ждал меня в засаде, набросившись с приветствием еще с первого этажа:
— А и доброго здоровьичка, Никита Иванович! И вам, и бабуленьке Яге, и Митеньке вашему, и всей честной милиции! Давненько к нам не захаживали… Я и беспокоиться начал, уж не заболел ли, часом, наш сыскной воевода? Даже свечку хотел в храме поставить…
— За упокой?
— Во здравие! Зачем же так страшно шутишь, участковый… — широко разулыбался скандальный дьяк.
— Очередной донос? — В последнее время дьяк всерьез вообразил себя единственным борцом за справедливость и закладывал всех подряд.
— Донос и есть! А как же без доносу? Ты ведь, участковый, не взыщи, но не семи пядей во лбу! Глаз на затылке не имеешь, руки всего две, штат махонький и без еремеевской сотни вообще — тьфу! — не стоишь ничего.
— Побьют ведь вас как-нибудь, Филимон Митрофанович…
— А и побьют, дак за правду и живота не жалко! — патетично объявил дьяк, ожидая похвалы, но мы уже пришли.