Это было несложно… Базар гудел, бурлил, накатывал, словно прибой, опьяняя богатством красок, звуков и запахов. Своих слов не хватало, хотелось цитировать великого Гоголя, возвышенно воспевшего щедрую красоту Сорочинской ярмарки. Боже, каких типажей могло бы отыскать здесь пытливое око настоящего писателя!
— Участковый, купи веник для бани! Березовый, зеленый, молодым духом ядреный! Разок попаришься — пятьдесят годочков с плеч сбросишь!
(«Ага… мне-то еще и тридцати нет. Пятьдесят сброшу, кем же я из бани выйду, эмбрионом, что ль?! Спасибо, не надо…»)
— Сыскной воевода, отведай медку пенного! Задарма угощаю! Тока позволь дощечку расписать, что-де в моем заведении вся милиция напиваться изволит…
(«Сейчас развернусь и вклепаю этому щедрому добродею пятнадцать суток за оскорбление! Им только поблажку дай, весь город рекламными плакатами оклеют: там милиция напивается, тут — нажирается, а здесь… тьфу! В следующий раз обязательно вклепаю…»)
— Гражданин начальник, а вот купи женские трусы! Прямо из города Парижу, согласно последней моде, для баб благородного происхождения… С кружавчиками!
— Это что за намеки?! — не выдержав, вспыхнул я.
— Нет-нет… как можно?! — счастливо разулыбался продавец. — Рази ж мы без понятия? Не себе, жене своей купи!
— Нет у меня своей жены.
— А… ну, тады чужой!
От такого совета я покраснел до ушей, а народ грохнул в рокочущем гоготе! Ничего не попишешь — базар.
— Настасья!
Пока я вставал, она обернулась и так ловко запустила мне яблоком в лоб, что я опрокинулся снова.
— Гражданка Настасья, стойте! Вы задержаны за…
Ну, естественно, беглянка ни на мгновение не собиралась задерживаться и выслушивать меня до конца. А погоня на базаре — это, я вам скажу, развлечение не для слабонервных. Тем паче, что, уловив общую суть, горячие головы из не особо занятых лукошкинцев охотно кинулись «содействовать органам».