Юра, правда, не красил губы помадой и не пользовался духами, но, если очень постараться, можно представить, что всего этого нет – ни запаха, ни воскового вкуса на языке.
С сексом оказалось сложнее: фантазируй, не фантазируй, а грудь между вами никуда не денется. Представлять Юру с грудью было бы слишком, поэтому Лёва сдался – сразу после их первого раза (очень неумелого, неловкого и деревянного). Это случилось в декабре (оттягивал, как мог), у него дома, пока отец был на работе, мать – на родительском собрании у Пелагеи, а сама Пелагея – у подруги.
Застёгивая ремень на джинсах, он сказал, не глядя на неё:
- Я… гей.
Сказал и тут же утонул в ворохе сомнений: «Нет, нет, нет! Это неправда! Зачем ты ей это говоришь? Она же хорошая, ты полюбишь её, ты привыкнешь, останься с ней…».
Катя, сев в кровати, положила подбородок на его плечо и… улыбнулась. Даже посмеялась – так, слегка. Лёва понадеялся: «Может, она не поверила? Может, я ещё смогу обставить всё, как шутку?».
- Это худший момент для такого признания, – сообщила она ему. – Хорошо, что я давно это поняла, иначе бы я тебя ударила.
Лёва повернул голову к её лицу:
- Если ты поняла, зачем… зачем всё это?
- Наверное, мы оба просто пытались найти утешение, – вздохнула она.
- В смысле – «пока не поздно»?
- Пока мы ещё можем прекратить это без обид, детей, кредитов и деления квартиры. Гей, который бежит от себя, может очень далеко убежать, да?
Лёва не стал признаваться, как много представлял их совместную жизнь: свадьба, дети, всё как у всех, и почему-то в этих фантазиях он был таким счастливым, таким обычным, без всякой этой гейской херни в мыслях, словно стоит тебе отпраздновать свадьбу с женщиной – и ты совсем другой человек.
- Давай останемся друзьями, - попросила Катя.
Лёва кивнул:
- Давай. Я спал со всеми своими друзьями, это уже традиция.
- И с Юрой, - не спросила, а сказала она.
Он не стал отрицать.
- И с Юрой.
- Это я тоже поняла.
Катя взяла лифчик со спинки кровати и Лёва испытал облегчение, когда она, наконец, спрятала грудь.