Всё происходило, как тогда: жар, приступ тошнотворной слабости, круги перед глазами. Он понял, что может упасть, и осторожно опустился на землю, сел на заросший холм под крестом. В голове мелькали ужасающие картинки: он вспоминал, как рыл здесь землю (или думал, что рыл), пытаясь вытащить гроб наружу, и теперь это стало происходить снова – в его голове. Он видел, как вытаскивает его из-под земли, как открывает гроб, а там – там всё, что может случиться с телом человека за десять лет под землей. Лев не был уверен в точности своих знаний о стадиях разложения, поэтому каждый раз, когда он мигал глазами, сменялись картинки: он видел Юру то зомби-франкенштейном, то оголенным скелетом, то трупным фаршем с личинками насекомых (это было бы хуже всего) – и чем больше представлял его таким, тем глубже погружался в темноту, в беспамятство.
Время от времени он открывал глаза и обнаруживал себя всё там же: сидящим у креста. Он не упал, не съехал, не начал рыть могилу, не потерял сознание. Наверное, если бы кто-то увидел его со стороны, то и не догадался бы, что ему нужна помощь.
Значит, не нужна.
Лев поднялся на ноги, преодолевая дурноту, засевшую в груди, в желудке, и как будто бы сразу – везде, сделал несколько шагов, дошёл до ограды и вцепился в решетку. Он опять сел на землю, привалившись спиной к кованым узорам, и разозлился сам на себя: почему с ним это происходит?
Может быть, я умираю?
И вдруг эта мысль показалась ему такой очевидной, такой логичной: наверняка именно это с ним и происходит.
Сначала эта мысль о приближающейся смерти успокоила Льва. Что может быть лучше, чем умереть на могиле своей первой любви? В этом что-то есть – какой-то надрывный трагизм. Но почти сразу он подумал о Славе и спокойствие улетучилось: неужели обязательно умирать прямо сейчас? Это несправедливо.
Смерть вообще не бывает честной.
Лев начал договариваться сам с собой: «Ладно, слушай, ты же почти врач, ты можешь с этим справиться. Тебя учили этому шесть лет. Давай, подумай, что это может быть. Сердце? Ты уверен, что сердце?».