Утром, спустившись в подвал раньше остальных, он взял с полки мешок с клеем (и ещё несколько запасных тюбиков из старого фанерного ящика) и выкинул это добро в ближайшую мусорку. Шева, не обнаружив клей на месте, закатил настоящую истерику – Лёва даже подумал сначала, что он прикалывается, специально себя накручивает: ну, не может же нормальный человек так истерить из-за клея?"
"А Шева плакал, орал до визга, до хрипоты, до потери голоса, у него вздувались вены на шее и лопались сосуды в глазах, и он всё равно продолжал орать, уже бесшумно, бил ногами и руками по стенам, и требовал, чтобы Лёва вернул ему клей.
Лёва чувствовал себя стыдливо и унизительно – так, будто ему приходилось ползать на коленях, и он, пятясь от Шевы, сдавленно просил:
- Прекрати, пожалуйста.
Заливаясь злыми слезами, Шева не унимался:
- Ну, хочешь, я отсосу тебе или хер дам потрогать, ты же голубой!
Лёва так опешил, что чуть было не спросил: «Откуда ты знаешь?». Но истерика Шевы сделала новый виток:
- Ты, наверное, поэтому его и забрал, хочешь меня шантажировать, хочешь, чтобы я делал тебе всякие мерзости за клей, ну давай, я их сделаю, говори, что тебе нуж…
- Заткнись, - холодно оборвал его Лёва.
И, в отличие от всех предыдущих просьб, эта – сработала. Шева резко замолчал.
- Я его выкинул.
- Куда? – одними губами спросил Шева.
- В мусорку.
Шева начал вставать с колен.
- Вот здесь? Во дворе?
Лёва растерялся:
- Ты… Ты собираешься рыться в ней?
Шева, ничего не ответив, поднялся и, пошатываясь, на дрожащих ногах направился к двери.
Лёва понял: это война. Первый бой он проиграл.
- Ладно, подожди.
Шева обернулся.
- У меня дома есть клей, - негромко произнес Лёва. – Я тебе принесу.
Пелагея читала по слогам:
- Я лю-бо-вал-ся им, я дер-жал его в сво-их объ-я-ти-ях, я за-бы-вал се-бя ра-ди его кра-со-ты…
Слова она произносила нарочито «правильно», как по написанному, если «его», то обязательно выделялся «гэ», если «любовался», то делала акцент на букве «о» в середине.
- Ка-ко-е бла-жен-с-тво за-бы-вать се-бя ра-ди дру-гих…
В комнате стоял полумрак, только настольная лампа тускло горела над книжкой. Сестра сидела за письменным столом, склонив голову над текстом, и водила указательным пальцем под каждым словом.