Края пластыря обуглились и почернели, Тревор погасил огонь, взял шприц и набрал прозрачную жидкость по делениям цилиндра. Его кроссовки бороздили выстланную опилками землю. В темноте фиолетовый бегемот со своей разинутой пастью, в которую можно было залезть, больше походил на разбитую машину.
— Слушай, Волчонок.
По тону было понятно, что глаза у него закрыты.
— Что?
— А правду говорят? — Тревор раскачивался из стороны в сторону. — Как думаешь, реально геем остаешься навсегда? Ну, то есть, — он перестал раскачиваться, — я через пару лет точно стану нормальным, понимаешь?
Не знаю, что он имел в виду, когда сказал «реально»: «настоящим геем» или «очень геем».
— Наверное, — ответил я, сам не зная, что имею в виду.
— Это дичь. — Он рассмеялся, фальшиво, как смеются, чтобы проверить плотность тишины. Плечи поникли, кровь равномерно распределяла наркотики по его телу.
Вдруг что-то коснулось моих губ. Я вздрогнул, но все равно схватил предмет губами. Тревор засунул мне в рот сижку и поджег. Пламя отразилось в его стеклянных налившихся кровью глазах.
Светофор за углом мигает желтым. Потому что у нас в городе после полуночи все светофоры так делают: забывают, зачем они нужны.
Знаю, ты спросила, что значит быть писателем, а я пишу тебе какую-то несуразицу. Но это и есть несуразица, Ма, — я ничего не приукрашиваю. Я принижаю.
Это и есть искусство? К тебе прикасаются, и ты уверен, что твои ощущения только твои, хотя на самом деле это другой нашел тебя от большой нужды.
Когда иллюзионист Гудини не смог освободиться от наручников на лондонском ипподроме, его жена Бесс крепко поцеловала его. С поцелуем она передала ему ключ, который и спас фокусника.
Если рай и существует, то, по-моему, это он.
На днях от нечего делать я вбил в поисковик имя Тревора.