Лишь краткий миг земной мы все прекрасны

В свои последние дни, пока ты бегала по городу, готовясь к похоронам, выбирала гроб, Лан протяжно и душераздирающе выла и стонала. «За что мне все это? — вопрошала она, глядя на потолок. — Боже, за что ты так со мной?» Мы давали ей викодин и оксикодон по назначению врача, потом морфин, больше морфина.

Я обмахивал бабушку картонной тарелкой, она то приходила в себя, то впадала в беспамятство. Маи приехала на машине из Флориды, она, шаркая, бродила по квартире, машинально готовила и заваривала чай, как зомби.

Лан так ослабела, что не могла жевать, поэтому Маи вливала овсяную кашу с ложки в ее едва открывающийся рот. Я махал картонной тарелкой, а Маи кормила Лан, две женщины, мать и дочь, волосы развеваются в унисон, головы почти касаются друг друга. Через пару часов вы с Маи перевернули Лан на бок и, надев резиновые перчатки, смыли с материнского тела экскременты — оно настолько устало, что не могло даже испражняться. Я обдувал ее лицо, как жемчужинами, усыпанное каплями пота, бабушка закрыла глаза, пока вы мыли ее. Когда вы закончили, она просто лежала и моргала.

Я спросил, о чем она думает. Будто очнувшись от сновидения без сна, она монотонно ответила:

— Когда-то я была девочкой, Волчонок. Представляешь?

— Представляю, бабушка. — Но она уже не слушала.

— Я вплетала цветок в волосы и гуляла под солнцем. Бродила под солнышком после проливного дождя. Цветок у меня в волосах. Такой влажный и прохладный. — Она отвела взгляд. — Какая глупость! — Лан покачала головой.

 — Какая это глупость — быть девчонкой. — Немного погодя она снова повернулась ко мне, будто вспомнила, что я рядом. — Ты ел?

Мы пытаемся сохранить жизнь, даже когда знаем: шансов, что тело выживет, нет. Мы кормим его, обеспечиваем комфорт, купаем, лечим, ласкаем, даже поем. Выполняем эти простые действия не потому, что такие смелые или самоотверженные, а потому, что это так же естественно для нашего вида, как дышать, — поддерживать тело, пока время не оставит его позади.

На ум приходит Марсель Дюшан и его скандальное творение.

Художник взял предмет регулярного использования, писсуар, и перевернул вверх дном, тем самым радикально изменив восприятие. Этот арт-объект он назвал «Фонтан», лишил писсуар изначальной идентичности, изменил ее, придав неузнаваемую новую форму.

Ненавижу его за это.

Ненавижу за то, что он доказал: можно изменить назначение предмета, просто перевернув его вверх ногами, посмотрев под другим углом на его название.