Помнишь, ты купила мне кроссовки с красными лампочками, которые мигают на подошве при ходьбе?
Я уткнулся лбом в спинку переднего сиденья и стал ударять одной стопой о другую, сначала легонько, а потом все быстрее и быстрее. Кроссовки озарялись беззвучными вспышками; самые маленькие в мире кареты скорой помощи ехали в никуда.
Вечером, после душа, ты сидела на диване, обернув голову полотенцем, в руке дымилась сигарета, ты курила красные «Мальборо». Я стоял в комнате и сдерживался изо всех сил.
— Почему? — Ты упрямо смотрела на экран телевизора.
Ты перевела взгляд на меня, между нами вился синий дым.
— Какой нормальный мальчишка даст себя в обиду? — Дым сочится из уголков твоих губ. — Ты не дал им отпор. — Ты пожала плечами. — Просто позволил себя унизить.
Я опять вспомнил окно; с ним можно сравнить что угодно, даже воздух между нами.
Ты взяла меня за плечи и крепко прижалась лбом к моему лбу.
— Хватит плакать. Ты все время плачешь! — Ты была так близко, что я слышал запах табака и зубной пасты. — Тебя еще никто не тронул. Перестань. Хватит, я сказала!
Третья пощечина за этот день развернула мое лицо в сторону, в поле зрения попал экран телевизора, а потом снова твое лицо. Твои глаза бегали, изучая меня.
Потом ты притянула меня к себе, подбородком я уперся в твое плечо.
— Тебе придется разбираться с этим самому, Волчонок, — сказала ты, уткнувшись мне в волосы.
— Хорошо, мам.
Ты зачесала мне волосы на одну сторону и поцеловала в лоб.
— Принеси мои сигареты.
Когда я вернулся с пачкой «Мальборо» и зажигалкой «Зиппо», телевизор был выключен. Ты сидела и смотрела в голубое окно.
На другое утро на кухне ты налила стакан молока высотой едва ли не с мою голову.
— Выпей, — с гордой улыбкой на лице попросила ты. — Это американское молоко, ты вырастешь большим и сильным. Точно тебе говорю.