— Это правда? — оторопел Саня, дернув Эпоху за рукав.
— Правда, — рявкнула бабка. — Оставьте меня в покое.
— Че за хрень! — не унимался я. — Эпоха, останови его! Он выжрал целую бутылку! Он сейчас умрет!
Весь Пятницкий могильник восстал и склонился над Илюшей, словно зрители в средневековом амфитеатре. Тот уже скинул куртку, сорвал зубами алюминиевую закатку со второй бутылки и начал хлестать из горла.
— Я н-никтоооооо! Я уб-бил собствен-ную мать! Я лишил н-нормальной ж-жизни твоих р-родит-телей, Родькаааааа! Меня не должно б-быть на эт-той Землееее!
— Надень куртку, идиот, — рыдал я, — мне все равно, кто тебя родил, хоть сам дьявол, ты мой единственный брат!!!
Эпоха закрыла руками лицо и тряслась всеми своими рваными тряпками, Санино сердце колотилось, дергая коронарные сосуды, как пустое брошенное гнездо на гнилой ветке.
— Дядя, не надо, дядя, не делай этого…
Над городом поднялся неистовый ураган, остатки листьев смешались с первым снегом и хищно клубились по раскрошенному асфальту.
— Резкая боль в челюсти, переходящая в левую руку, — прошептал я.
Весь мертвый сброд загудел, броуновское движение достигло апогея, могильник подогрели, как колбу над огнем. Чумные купцы стонали и скрипели, Эпоха в агонии сбрасывала с себя лохмотья, они прорывали пласты пространства и смешивались с кружащими в воронках листьями на земле. Саня теребил свое и без того задерганное сердце, зачем-то снимая и снова надевая чешский пиджак со сгоревшими обшлагами.
— Тихо! Всем замереть!
Пронзительный голосок подействовал отрезвляюще, общий мертвячий гул погас, кроны деревьев застыли, машина заткнулась на середине сигнальной мелодии, словно подавилась гигантской таблеткой.