В больницу они поехали вчетвером. Родиона не звали, но тот увязался, аргументируя тем, что будет подбадривать младшего брата. В трамвае он улучил момент и шепнул на ухо Илюше:
— Теперь тебе удобно будет плеваться, как беззубым зэкам на стройке!
Илюша содрогнулся и с ненавистью пробубнил:
— П-первым, на кого я х-харкну, будешь ты, к-козлина.
В белом унылом коридоре травматологии они прождали около часа. Еще час Илюшу гоняли по кабинетам на рентген и обратно. Наконец к родителям вышел врач и сказал, что ребенка отправляют в лицевую хирургию.
— Ну как ты не уберег брата, — укоряла Родиона мама, пока они тряслись в карете скорой помощи.
— У-уберег? — пробубнил Илюша с набитым ватными тампонами ртом. — Д-да это он п-подставил мне п-подножку на ступеньке п-подъезда.
— Смеешься? Ты просто бегать не умеешь! Говорил тебе, не лезь в игру со старшими.
— Не ссорьтесь, мальчики. Вы — Гринвичи — одной крови и должны держаться друг за друга, — эти слова отец повторял каждый день, и братья содрогались от них, как командир тонущей подлодки от фразы «Все будет хорошо».
После двух месяцев больницы Илюшин рот еще долго походил на брошенный в лесу дзот с амбразурой, из которой ржавым пулеметным стволом торчала какая-то железка. Железку стоматологи периодически вращали, исправляя неправильное срастание челюсти.
— Да у него вечно так, — ухмылялся Родион в компании друзей, — занозит пальчик на ноге, и тут же гангрена до уха.
"Пацаны смеялись, Илюшу трясло от обиды и ненависти. Он до преклонных лет жил с этой болью, постоянно меняя импланты — от топорных советских в детстве до американских титановых в зрелости, но все они не приживались, разрыхляя кость и причиняя неимоверные страдания. Каждый раз, закрывая рот, он делал захватывающее движение верхней губой, подобно золотой рыбке в аквариуме.