Вернее, выкинул тетке под порог. Ладно, об этом мы еще помозгуем, а пока…
— Ох, что-то мне совсем не хорошо! — застонала я, хотя боли на самом деле начали утихать. Но концерт был рассчитан на одного единственного зрителя, и тот повелся.
— Ох, ты ж, божечки, — запричитала старуха, — что ж делать-то?"
"— Ой, как мне плохо, живот болит, сил совсем нет. Как рожать буду? Поесть бы чего … — подсказала я заметавшейся в панике Берте правильный выход из положения.
— Поесть? Это мы сейчас, это мы скоро… Ты только не рожай, ладно! — попросила бабка, пулей рванув к выходу.
— Ну я постараюсь сдержать-то его, — с сомнением протянула, а потом как завопила, — ой, ой, ой!!!
— Что?! Что?! Неужто…
— Это от голода живот схватило! — остановила я тетушкины домыслы.
— А?! Бегу, бегу уже! — и бабка резво скрылась за дверью. Ага, ей так спина болит, как я рожаю! Хмыкнула про себя и, устроившись поудобнее, продолжила поглаживать свой большой живот, размышляя.
Домой я не попаду назад, это точно. Некуда будет! Разве что, сразу в гроб и разлагающийся труп.
Снова принялась гладить живот, так как воспоминания отвлекли меня от этого важного дела. Итак, тело моё найдут не скоро, разве что, когда совсем провоняю дом. Подруг близких нет, детям не нужна, жизни не видела… Вот и вся песня о Лидии Ивановне Гришкиной.
И вот все эти мечты о сытой и добротной жизни можно осуществить, начав с нового листа. Правда, на этом чистом листе мне уже успел нагадить один графский сынок, но будем считать это той самой ложкой дегтя, что мне выдали авансом, перед тем, как наградить бочкой мёда.
Так вот, возвращаясь к делам насущным… Итак, что мы имеем сейчас в сухом остатке? Дом-развалюха на три комнаты и один вонючий предбанник.
Боль совсем ушла, и я несмело перевернулась на бок. Затаив дыхание, полежала так минуты две-три, и ничего. Фух, моя ж ты умничка! Я погладила живот, нахваливая ребеночка.