Это насколько же ты меня хотела все это время, Лена?
И да, это точно начало.
Хочешь покричать еще?
Неважно.
Потому что это будет.
И вообще, все будет, чего он хочет. Ведь это так правильно.
Просто она еще не знает, насколько.
Летняя практика. Безумье, безумье...
Вот что самое плохое в сексе на пляже?
Песок, само собой!
Лена, в принципе, уже совершала этот безумный поступок, в прошлом году буквально. И опять все с тем же парнем, сумевшим ее соблазнить на такие вещи, о которых она и понятия не имела к своим тридцати пяти.
В прошлый раз, правда, это был мягкий речной песок, и куртка Данила тоже к месту пришлась.
Но все равно песок потом вымывался долго.
И сразу же заметка была на будущее в голове, что все. Больше никогда. Лена помнила свои ощущения тогда, в душевой, пока смотрела, как песок уходит в слив.
Но Данил на то и Данил, чтоб с ним голова отключалась.
В этот раз Лена вообще про неудобства не вспомнила. И про то, что кофта ее слишком маленькая по площади и слишком тонкая по фактуре.
Вот как только Данил ее на эту саму кофту уложил, так про все остальное и не вспомнилось.
Помнился лишь жар его губ, скользящие по коже поцелуи, невероятная, такая непривычная просящая и в то же время властная нежность. То, с какой легкостью он отыскивал самые чувствительные, самые тонкие местечки, от одного прикосновения к которым Лену трясло неконтролируемой дрожью.
И да, она кричала. Громко. В общественном месте.
Да что там кричала! Молила, упрашивала, что-то говорила сбивчиво, угрожала даже и приказывала!
А он не реагировал! Вернее, реагировал не так, как ей надо было! Не давал ей разрядки, мучил, садист такой!"
"И глаза его в темноте казались совсем дьявольскими, такими порочными, такими влекущими, что Лена буквально смотреть боялась.
А затем он сделал что-то такое, отчего Лену выгнуло и буквально выбросило в какое-то запредельное состояние.
И да, она опять кричала.
А когда вернулась возможность соображать и видеть, Лена открыла глаза и… Данил был прямо над ней. Нависал на руках, чтоб не придавить. Смотрел. И что там про потустороннее?
Взгляд его, черный и глубокий, не давил, нет. Душу забирал.
И зачем ей душа? Только для того, чтоб ему отдать.
Губы, порочно блестящие, изогнулись в понимающей усмешке. И неожиданно мягко коснулись ее.