Я целовал ее щеки и утешал, пытаясь внушить то, во что мы уверовали в Таламаске: есть Бог или нет Бога — мы должны быть честными людьми, мы должны жить как святые, потому что только в этом качестве мы можем восторжествовать. Но, слушая меня, Шарлотта рыдала все сильнее.
— Вся твоя жизнь прошла впустую, — заявила она, — Ты ее растратил зря. Отрекся от удовольствий неизвестно ради чего.
— Ты судишь поверхностно, — ответил я, — Мои книги, мое учение и были для меня удовольствием, равно как хирургия и наука были удовольствиями для моего отца, и эти удовольствия непреходящи.
— Интересно, кому ты лжешь — мне или себе? Ты боишься плоти. Таламаска предложила тебе ту же безопасность, какой обладают монахи в монастырях. Ты всегда делал только то, что безопасно…
— Неужели ты считаешь, что я был в безопасности, когда отправился в Доннелейт или когда поехал в Монклев?
— Нет, это от тебя потребовало мужества, согласна.
— Но дорогая, — сказал я, — я не желаю быть независимым и безразличным по отношению к другим. С меня хватит и того, что мне приходится быть таким в городах, где ведьм отправляют на костер. Я хочу, чтобы моя душа существовала в гармонии с другими душами. А наш грех сделал меня монстром в собственных глазах.
— Ну и что теперь делать, Петир?
— Не знаю, — признался я. — Не знаю. Но все равно ты моя дочь. Ты задумываешься над своими поступками, отдаю тебе должное. Ты размышляешь и все тщательно взвешиваешь.
— А почему я должна страдать? — Шарлотта рассмеялась, — Почему я должна страдать?! — закричала она, глядя мне прямо в лицо.
Не в силах ответить на этот вопрос, испытывая смертельную муку от чувства вины и от опьянения, я погрузился в глубокий сон.
Перед рассветом я очнулся.
Утреннее небо затянули огромные розоватые облака, до меня доносился чудесный рокот моря. Шарлотты нигде не было видно.