Они говорили обо всем на свете, не коснувшись, однако, ни словом ни Пьеро, ни Святого Иоанна. Когда, уже раскланиваясь, Микеланджело пробормотал, что он высоко ценит их предложение, но в данное время не может принять заказ, Лоренцо небрежно заметил:
— А мы и не торопимся. Заказ все равно остается в силе.
Во дворце теперь Микеланджело чувствовал себя очень скверно. У него не было никакого определенного дела, и в нем никто не нуждался, кроме одного лишь Джулиано, питавшего к нему привязанность. Чтобы не слоняться праздно и не быть лишним, Микеланджело выискивал себе всякую работу: разбирал коллекцию рисунков, оставшуюся от Лоренцо, раскладывал по местам случайно приобретенные Пьеро античные медальоны и резные геммы.
Пьеро тоже чувствовал себя скверно; сидя за столом, бледный, угрюмый, он спрашивал своих немногих друзей, еще хранивших ему верность:
— Почему я не могу заставить Синьорию повиноваться и делать то, что мне надо? Почему у меня постоянные беды и неприятности, а у отца все шло хорошо и гладко?
Микеланджело задал этот вопрос настоятелю Бикьеллини.
— Все четверо Медичи, предшественники Пьеро, считали, что править государством — это искусство.
Он произнес это имя столь ожесточенно-враждебным тоном, что Микеланджело был поражен.
— Раньше вы никогда не судили о нем так строго, отец.
— …Пьеро и не думает прислушиваться к каким-либо советам. У руля государства стоит слабый человек, а жаждущий власти монах с бешеной энергией старается захватить его место… Печальные дни наступили во Флоренции, сын мой.
— Я слыхал, о чем говорит Савонарола в своих проповедях.
Настоятель снял и положил на стол очки.
— Он хочет стать папой. Но его честолюбивые замыслы не ограничиваются этим — он мечтает покорить и подчинить себе все страны Востока.
— А вы не хотели бы обратить в христианство неверных? — полушутливо спросил Микеланджело.
Настоятель на минуту смолк.