Дом украшали многие произведения искусства, которые Джованни перевез сюда из Флоренции: фамильные картины Медичи, бронза, ковры, серебряные сосуды… и все это было заложено из двадцати процентов банкирам-флорентинцам за долги Пьеро: банкиры говорили теперь, что «на каждом затраченном флорине Медичи теряют восемь лир».
Микеланджело поразился тому, как потрепала Пьеро жизнь: веко левого глаза у него почти не поднималось, а на голове, в тех местах, где волосы выпадали целыми прядями, просвечивала бледная кожа.
— Буонарроти, — сурово заговорил Пьеро, — я подумал было в Болонье, что ты изменил нам. Но сестра Контессина говорит, что ты спас во дворце немало драгоценностей и предметов искусства.
— Ваша светлость, мне представился для этого счастливый случай.
Пьеро властным движением поднял правую руку и громко, с таким расчетом, чтобы его слышали все, кто находился в гостиной, сказал:
— В знак признательности за твою верность, Буонарроти, я заказываю тебе изваять мраморную статую.
— Я буду рад изваять ее, ваша светлость, — спокойно ответил Микеланджело.
— Я хочу сказать — большую статую, — добавил Пьеро горделивым тоном.
— Лучше изваять маленькую, — вмешался Джованни, и на его жирном лице появилась растерянная улыбка. — Моему брату предстоят многие переезды, и возить с собой «Геракла», изваянного в натуральную величину, ему будет трудно.
Пьеро с досадой отмахнулся от слов кардинала.
— Я скоро пришлю за тобой, Буонарроти. И тогда ты получишь точные распоряжения.
— Буду ждать вашего вызова.
Возвращаясь с этого тяжкого для него обеда, Микеланджело впервые увидел Торриджани. В модном камлотовом костюме с золотой тесьмой он шел по улице в компании молодых людей: его красивое лицо расплылось в улыбке, раскинутые руки лежали на плечах товарищей; все были пьяны и веселы и громко хохотали над остротами своего вожака.
Микеланджело почувствовал, как боль стиснула ему горло.
Корабли кардинала Риарио добрались, наконец, до пристани в Рипетте.