А теперь еще и Москва! Веревкин глядел, глядел, впивался глазами, слухом, всем существом в говор, в каждый звук, в каждый простенок, во все до боли знакомые очертания зданий, церквей, улиц...
Глухов наклонился ближе и сказал:
— Собираются небоскребы строить. Думаю — врут.
— Ну и что же такого. Пусть строят. Бог на помощь.
«Спокойно, Веревкин, ты не турист. В конце концов ты старый сыщик. Ну, хорошо, отдался минутной слабости, допустим, что несколько ошеломлен. Вон и такси у них превосходные.
В отличие от уличной толпы любого европейского города, где каждый сам по себе, отдельно, несоединимо, москвичи шли как бы взявшись за руки. Они все заодно, они — единомышленники, тронь их — и они дадут дружный отпор.
Веревкину вспомнилось, как в Лондоне на Трафальгар-сквере двухметровые «бобби» не могли ничего сделать с коммунистической демонстрацией.
«Москвичи идут, как на демонстрации, — подумал Андрей Андреевич. — Ну, что ж. Может быть, мы будем удачливее лондонских полисменов и все-таки пробьем брешь в этом монолите».
Пили чай в комнате, где обитал Глухов. Чай отдавал веником. Глухов не умел заваривать.
— Работать вам будет чрезвычайно трудно, — уныло гудел Глухов, отбивая всякий аппетит.
— Ну-ну. Не все же одни Матросовы. Найдутся и другие. Я-то как-никак русский, знаю страну.
— Оставьте, пожалуйста! Какой вы русский? Только по названию!
И резко меняя тон:
— Вы были в Висзее?
— Нет, я все время жил в Лондоне.
— Вы меня не поняли. Я спрашиваю: вы прошли нашу специальную школу? В Висзее одна из лучших.
— Моя школа — четверть века практики, — с достоинством возразил Веревкин.
— Трудно вам придется!
И Глухов опять начал бубнить:
— В учебниках патологии упоминаются среди душевных болезней мания преследования, мания величия... У этих — мания строительства. То они строят Московское море, то гидростанции... Потом идут каналы, орошение пустынь...