— И я! И я воспользуюсь машиной! — заявил Павлик, который принимал деятельное участие во всей жизни взрослых.
Черниченко сам открыл входную дверь и провел Бориса Михайловича в скромную пустоватую комнату.
— Майор Мосальский, — представился Борис Михайлович, пожимая руку хозяину.
— Что-то я вас, товарищ майор, не припомню. Кажется, сталинградец?
— Я работал в штабе фронта.
— О! У генерал-майора Павлова?
— Он теперь генерал-лейтенант.
— Вы и сейчас у него работаете? — спросил Черниченко, понимающе посмотрев на штатский синий костюм гостя, назвавшегося майором.
"— Да, — улыбнувшись, подтвердил Мосальский и показал Черниченко свое служебное удостоверение.
Танкист подтянулся:
— К вашим услугам, товарищ Мосальский. А я, понимаете ли, сразу-то не сообразил...
Мосальский заметил над кроватью Черниченко небольшую фотографию, с нее улыбалось миловидное девичье лицо.
«Вот она, Шура Бережнова, — отметил мысленно Борис Михайлович. — С нее и начнем».
Но капитан перехватил его взгляд и заговорил первый:
— Моя невеста.
— Как это случилось?
— Это я знаю во всех подробностях. Ее отец, Иннокентий Матвеевич Бережнов рассказал. Перед самым возвращением на родину! Такая девушка! Такой человек! — Черниченко встал из-за стола и, подойдя к кровати, бережно снял фотографию. — Вот она, моя Шура...
Борис Михайлович сочувственно рассматривал ничем не примечательное женское лицо. Узенький лоб, лукавые глаза, капризные губы.
— Она умерла в Мюнхене? В прошлом году?
— Откуда вы знаете? Да, двадцать четвертого апреля сорок седьмого года. На рассвете. У Шуры, оказывается, был туберкулез горла.
— Страшная болезнь. Изнуряющая, мучительная. В Мюнхене ее и похоронили?
— Ну, конечно. Двадцать седьмого апреля.
— Действительно! — удивленно протянул Борис Михайлович, бережно принимая от капитана его реликвию.