Вот предложили мне ехать на новостройку — и я поехала. Работаю, никаких замечаний, и вообще разбираюсь в вопросах. Только я не согласна, что все для будущего да для будущего. Сколько же можно для будущего? Ведь и сейчас хочется жить!
— Ну и живи, кто же тебе мешает?
— Нет, я вижу, Ирина, что ты никак не хочешь меня понять! Мне надо, чтобы все были счастливы, чтобы все хорошо зарабатывали, чтобы все у всех было... Не знаю, как тебе объяснить. Ведь это же по-советски, если я хочу, чтобы все были счастливы?
— По-советски.
— А почему тогда нет сгущенки в нашем магазине? Разве нельзя выпускать ее больше? Почему, например, в Лазоревой не выпекают белого хлеба, или выпекают, да мало? Вообще разве можно терпеть, чтобы у нас чего-нибудь не хватало? У нас! Чтобы люди были чем-то стеснены?
— Видишь ли, Нина...
— Не говори, не говори! Я наперед знаю, что ты скажешь: напряженная обстановка, трудности... и надо сначала выпустить много железа.
— Так чего же ты канючишь? Сгущенки захотелось?
— Да, сгущенки! И я уверена, что наше правительство рано или поздно задумается над этим.
"Через два дня после этого разговора Ирина принесла банку сгущенного молока и поставила перед Ниной.
— На, получай свою сгущенку.
— Где ты достала? — несколько сконфуженно спросила Нина, вертя банку в руках.
— Где бы ни достала. Ешь и молчи. А булочки с завтрашнего дня будут продавать в нашем буфете.
Это была удивительная черта в характере Ирины: как только она приходила к убеждению, что что-нибудь нужно, так она немедленно принималась это осуществлять.
— А как же иначе? — говорила она. — Ведь мы вчера решили.
Ни одно явление жизни не считала она мелким.