Шон улыбнулся мне, перед тем как британец перерезал ножом ему горло.
Оливия на мгновение зажмурила глаза – было невыносимо больно слушать этот ужасный рассказ. Собравшись с силами, она открыла глаза и приготовилась выслушать все до конца.
– Тело Шона рухнуло на землю, и казалось, что он смотрит на меня уже мертвыми, невидящими глазами. Из горла его хлестала кровь, а он все еще улыбался.
Внезапно Конор наклонился и закрыл лицо ладонями.
– О Господи, – простонал он. – О Господи…
Оливия ждала продолжения, но он молчал.
– И что произошло потом? – спросила она, наконец.
Конор вздрогнул и выпрямился. Потом снова заговорил:
– Британцы были очень глупы. Они думали, что, убив Шона, запугают нас, заставят говорить. Но мы еще сильнее возненавидели их, если такое вообще возможно. Потом они поняли свою ошибку: мертвый мученик стоит дюжины повстанцев. Они разделили нас, Адама и меня. Меня поместили в камеру и приковали цепью к стене.
И тогда они лишили меня сна. Водили меня кругами по тюремному двору и поливали холодной водой, если я засыпал на ходу. Я видел, как солнце три раза всходило и заходило, а потом потерял сознание. Тогда они стали пороть меня. Но я все равно ничего им не сказал.
Конор надолго умолк, а когда вновь заговорил, в его голосе звучало отчаяние.
– Я начал слышать голоса. Голоса моих сестер. Та ocras orm, Conor. Та ocras orm. Снова и снова. Без конца… И я до сих пор их слышу. О Господи… Они умирали, им нечего было есть. Они и сейчас просят меня найти им еды. Бриджит, Эйлин и Меган. Я слышу их, но не могу им помочь. У нас не было еды.
Он заткнул уши руками, чтобы не слышать голоса сестер.
– Конечно, я знал, что они уже умерли. Но я слышал их голоса в своей камере, видел их лица – как будто они находились рядом.
Он посмотрел на Оливию, но она не была уверена, что он ее узнал. Ей хотелось подбежать к нему, обнять, утешить, но она знала, что тогда он, возможно, не сможет продолжить свой рассказ. А ему нужно было выговориться, во что бы то ни стало.