Нас будет трое

Чаша его терпения окончательно переполнилась. Достаточно он потакал ее лжи, достаточно боялся, что страшная правда выйдет наружу. И к чему это все его привело? Именно к тому, чего пытался избежать изо всех сил: к потере жены, которая была для него всем.

Все тело буквально раздирала боль при воспоминании о том, как Злата говорила с ним. Как озвучила то, что он не мог вообразить в самом жутком кошмаре: она хочет развода. И пустота в ее глазах, таких теплых и ласковых прежде, прожигала в нем самом огромную, ничем не заполненную, дыру.

Конечно, он был виноват во всем в первую очередь сам. Не стоило напиваться в чужом городе, не следовало подпускать к себе эту женщину. Но, по правде говоря, он чувствовал себя так, что во всей этой ситуации уже заранее, заведомо проиграл. Признайся он Злате сразу и итог, по большому счету, был бы таким же. Она никогда его не простит.

И с этим осознанием в нем отмерло последнее живое. Страхи, надежды, вера. Все то, что делает человека – человеком. Теперь ему было уже нечего терять.

И потому он намеревался утащить с собой на дно ту, что заслуживала соседнего с ним котла в аду.

– Сядь в машину, – повторил снова и с удовлетворением заметил, что от его жесткого тона она вздрогнула. Он и сам себя сейчас не узнавал.

Потеряв всякое терпение, он схватил ее за локоть и буквально затолкал в машину. Она взвизгнула, но сбежать не попыталась. Похоже, наконец поняла, что придется ответить за все, что натворила.

Он сел за руль и без лишних слов тронулся с места. Выяснять отношения с Дашей он собирался не здесь.

Не в присутствии сына, которого она так хладнокровно обрекла на мучения. И за это ей тоже придется перед ним ответить.

Глядя прямо перед собой, на дорогу, он мысленно прокручивал в голове то утро.

Утро, когда проснулся с ней в одной постели.

Утро, когда жизнь разломилась на две половины.

Но он тогда об этом еще не подозревал.

Шесть лет назад"

"Глухо простонав в подушку, Валера перевернулся с бока на спину. Ему снился сон.

Такой странный сон… Кто-то ласкал его в этом смутном видении, но он не видел лица.

Только вдыхал хорошо знакомый запах, подчинялся ритму, но при этом ощущал: что-то не так. Что-то было неправильное, неестественное в этом акте. Что-то вызывало в нем дикий диссонанс.

Запах… так пахла Злата. Тогда, в юности, во времена, когда они едва начали встречаться. Такой знакомый, родной и одновременно отталкивающий аромат…

Злата… но почему тогда руки, касающиеся его, кажутся абсолютно чужими? Он не понимал.