— Глядите, — ровно говорит Ихтор, поддевая ножом изодранную плоть с грудины, — вот тут, где следы зубов…
И показывает рваные влажно блестящие края раны.
— Плоть почернела. Вот, когда почернеет — уже не помочь. Если же синий край — спасти еще можно. Как?
Кто-то из выучей, с трудом подавляя тошноту, начинает рассказывать, вспоминая недавно прочитанный свиток.
Крефф слушает, потом передает нож парню и говорит:
— Доставай сердце.
Слова скупые, движения выверенные. Все это ему привычно. И выучи, зажимающие рты ладонями, и мертвые тела на широких столах, и горе людское, и равнодушие к нему.
— А ну, брысь! — Ихтор топает на кошку, а руки… руки режут, пилят и выворачивают нутро того, кто еще день назад был живым непоседливым мальчишкой, поехавшим в первое свое путешествие.
Из мертвецкой целитель вышел обессиленный и раздавленный, словно сам был второгодком и впервые видел мертвую человеческую плоть.
Забыться б, хоть на оборот… Не вспоминать тот рыжий затылок, мелькнувший в толпе… мальчишечье нескладное тело… кричащего отца… даже рожу свою страшную… все забыть… Стать просто Ихтой, тем, кем был до появления в родной деревне креффа, до того, как стал… кем? Тем, кем стал.
Очнулся он в мыльне, стоящим над бадейкой с водой и остервенело трущимся мочалом. Казалось, все никак не удается смыть запах крови. Поэтому, лекарь плюнул, окатился с головой и пошел одеваться.
В коридорах Цитадели пахло камнем и сыростью. Тошно.
— Ну, чего ходишь, будто Встрешник тебя гоняет? — высунулась из своей коморки Нурлиса.
Мужчина вздохнул, но все-таки зашел в душный покойчик, пригнувшись, чтобы не удариться лбом о притолоку:
— Чего тебе?
— ""Чего""? — передразнила бабка. — А ничего. На вот.
И сунула в руки ему свою долбленку.
— Это что? — холодно осведомился гость.
— Роса с бузины на волколачьих слезах, — сварливо отозвалась старуха. — Пей. Да спать иди ложись. Надоел, сил нет.
А может и правда?
И он опрокинул долбленку в себя.