Только к утру, ссадив костяшки пальцев о грудь обережника и наставив ему синяков, девушка сумела отворить жилу…
И лишь позднее поняла, какой огромной выдержки стоили те обороты ожидания и мучительных тычков Клесху. Помнится, когда синяя жилка вновь затеплилась в груди креффа, послушница обняла его и снова расплакалась, на сей раз от облегчения. А он сказал:
— После такого и ведра браги мало будет.
…— Вот и все, — закончив рассказ, Лесана вытянулась на сене.
Дождь по-прежнему стучал по крыше сушил. За стенами подвывал ветер.
***
Поутру налетел ветер, разогнал низко плывущие тучи.
День выдался облачный и холодный, но дождь перестал. Правда, все одно — никуда не поедешь, под ногами чавкающая глинистая жижа.
Мать пришла от соседки, принесла горестную весть, де, у Влеса в дому беда — надысь ходил мужик в лес проверять силки, а там на него бросился волк.
"— Да что ж такое, ведь говорила же! — в сердцах хлопнула ладонью по столу Лесана. — И, поди, в доме он у них?
— Нет, дочка, нет, все, как сказано — в клети заперли. Он там всю ночь в горячке и прометался, а Звана в избе рыдала с ребятами.
Тамир мрачно взглянул на девушку:
— Идем.
Когда они, по колено сырые и грязные пришли во Влесов дом, их встретила зареванная молодая женщина с ребятенком на руках:
— Уж я не знаю, как ночь-то скоротала… Как он там — один. Будто пес бездомный, — причитала несчастная, идя след в след за обрежниками.
— Ты иди в избу, Звана, — мягко сказала ей Лесана. — Иди. Умойся, ребят успокой. Не бойтесь.
Женщина отстала, горько всхлипывая.
В клети было темно и пахло смердящей плотью. Влес лежал на меховом одеяле и беззвучно шевелил губами, глядя куда-то в пустоту.
— Рука почернела…
По очереди Осененные осматривали сельчанина, а тот в бредовом забытьи что-то шептал, куда-то торопился.
— Настойки и припарки уже не помогут. Потеряли мужика, — сказал колдун и полез в заплечник.
— Стой, — Лесана удержала его. — Если упокоишь, то на зов Серого он уже не выйдет.
— Вот и славно.
— Нет. Не славно. Зачем нам стаю отпускать? Пускай обращается.