Прикладывалась ухом к едва вздымающейся груди, слушала слабо бьющееся сердце и понять не могла — то ли спит Тамир, то ли умирает. Он не метался в бреду, ничего не слышал. Только серебристые линии змеились по телу. Лесана обводила их пальцами, не понимая, что это.
— Мама, погляди…
— Что, доченька? Что глядеть? — Малада всматривалась, но… ничего не видела. — Отдохнула бы ты. Сама вся белая.
— Отдохну.
И девушка снова прикладывала узкие ладони к груди колдуна, и снова с пальцев струилось бледное сияние.
— Покушай хоть… — подходила мать, подносила миску теплых щей, гладила по голове.
Дочь не понимала сперва, с чего вдруг нежности столько в Младе, до сей поры глядевшей чаще с осуждением, нежели с лаской? Потом вспомнила и поняла.
Всю памятную ночь тряслись жители Невежи по погребам, за дверями, закрытыми на засовы, заставленными лавками и бадьями. Затыкали руками уши, баюкали испуганных детей и с холодеющим сердцем слушали несущийся с улицы рык и вой. Сдюжат ли двое обережников против целой стаи? Девка-вой! Ну, как погибнет? Что делать тогда, где искать спасения следующей ночью? Ой, натерпелись…
А поутру вышли и ахнули от увиденного.
Лишь теперь перестали соотчичи мерить дочь Юрдона на обычную девичью мерку. Поняли и впервые поглядели не с любопытством, не с осуждением, а с почтением и благодарностью.
"И когда она — грязная и уставшая — сухо отдавала команды мужикам, бабы испуганно жались к заборам, во все глаза глядя на дохлых волков. До полудня люди ломали хребты, скользя в грязи и лужах, выносили оборотневы туши прочь из веси. Осененного со стрелой в затылке Лесана для верности оплела наузом, чтоб в посмертии не вздумал подняться.
За околицей вырыли ямину, свалили туда поганых тварин, закидали землей и камнями. А потом еще клиньев осиновых вбили.
— У нас? В клети? — испуганно хлопал глазами отец.
— Он не вырвется, не бойтесь. Просто двери не открывайте.
Они и не открывали. Даже из дому в ту сторону не ходили.