— И многим из вас Серый не по сердцу? — Осененный, кажется, впервые заинтересовался.
— Многим.
— Свобода, Лют, дорого стоит, — медленно сказал обережник: — Ты мне не просто все расскажешь. Ты меня на него выведешь. Ты и твоя сестра. В этом случае сговоримся.
— Отпустишь?
— Да.
Мысленно оборотень усмехнулся. Ну, еще бы. Конечно, отпустят. И правда — зачем он им? Отпустят и не поморщатся. Вот только сразу, как свободу дадут, по следу подлетков своих отправят и до опушки-то добежать не успеешь.
Поэтому Лют спросил:
— А как знать, что не обманешь?
— Никак.
Пленник задумался. И вправду — никак. Но поимка Серого — дело небыстрое. Иной же раз передышки бывает достаточно, чтобы придумать, как быть дальше. Утро вечера мудренее, а седмица жизни в неволе лучше мгновенной смерти. Пока живешь — можешь бороться. Умрешь — будешь лежать и гнить. Волколак все-таки выдержал несколько мгновений тишины, чтобы не казалось, будто ради жизни в их сыром подвале, он готов согласиться на любую ложь, а потом заговорил:
— Серый очень силен.
— Как?
Лют ухмыльнулся, охотники должны знать, что могут поменяться местами с дичью:
— Как зверей. Он знает, что вас не так уж много.
Его собеседник задумался.
— Я отпущу тебя. Поможешь схватить Серого, ступай на все четыре стороны.
Оборотень пристально смотрел в глаза человеку, оценивая правдивость его слов. Вроде не врет. Хотя… Кто его знает. Сейчас, может, и правду говорит, а, чуть срок подойдет, передумает. Не верь Охотнику и слепому поводырю. Однако делать нечего. Поэтому Лют медленно кивнул. Пусть думают, будто он поверил:
— Помогу.
— За что ж ты на него сердце держишь, а? — спросил мужчина.
Волколак ответил честно:
— За сестру. Мог бы сам, сам бы убил.
— А что с сестрой?
Пленник пожал плечами, мол, это не тайна:
— Она Осененная. Но какой из волчицы вожак? Стаю водил я. Она кормила. Мы не убивали просто так. А появился Серый, и Маре ничего не осталось, как идти под него. Он бы загрыз. Не любит тех, кто противится.
В глазах обережника промелькнуло понимание:
— Она стала его волчицей, верно?
Лют посмотрел исподлобья и угрюмо сказал:
— Не по своей воле. Просто он сильнее.
— Ну, еще бы.