У тына шумело многолюдство — казалось, все окрестные веси съехались на торжище. Ворота стояли распахнутыми — в них неспешно и чинно тянулись телеги с добром, верховые и пешие гости.
Люди везли то, что успели наработать за долгие зимние вечера, когда большую часть суток сидели в четырех стенах. Ткани, узорочье, горшки, ложки, веревки, меховая рухлядь — это продавалось либо выменивалось на соль, птицу, зерно, железные крицы… Словом, на все — от ножа до телеги.
Колдун ехал медленно, пробираясь через могучий людской поток: пестрый, крикливый, беспорядочный…
Видя серое одеяние, народ расступался, кланялся, торопясь дать дорогу наузнику.
Странник словно не замечал любопытных и опасливых взглядов, только усмехнулся про себя, услышав, как неказистая бабенка, напоминающая встрепанную галку, громко шептала стоящей подле нее товарке — дородной девке с румянцем во всю щеку: ""Нешто опять из городу не выехать седмицу? В конце таяльника ведь приезжали уже за выучениками!""
Молодица, всплеснула руками: видимо ли дело — при таком-то скоплении да застрянет все это людство в городских стенах, пока посланник Цитадели ищет себе отрока!
И ни одна живая душа не признала в прибывшем сына пекаря Строка — добродушного, сдобного, как его хлебы, мальчишку.
Тамир все ждал — когда же дрогнет сердце? Вот улочки, знакомые до судороги в горле, вот дома, которые помнит еще с детства.
Вот и дом родительский. Та же околица, те же ворота, только покосившиеся, та же кровля. А старая липа за частоколом по-прежнему полощет ветвями небо…
Колдун спешился, взял коня под уздцы и постучал в просевшие створки, опасаясь, как бы окаянные не рухнули и не погребли под собой пса, который отозвался на грохот дребезжащим стариковским лаем.
На стук и брех пса из дома выскочил кто-то уж больно резвый на ногу.