Тогда Нэд решил, будто это скитания по дорогам выбили из парня дурь. Нет. Никто не понял. И Майрико не поняла. Он стал ровнее и спокойнее не от скитаний, не оттого, что осознал свои ошибки и повинился. А оттого, что нашел пристанище, дом.
Баня протопилась, уже можно было мыться, дрова весело трещали в печи, над чаном с водой курился пар. А Майрико все сидела и сидела, закрыв глаза.
Она никогда его не вернет. Она думала, они помирились. Нет. Ей просто позволили быть. Потому что она цеплялась за него, ходила след в след, как собака.
Да и что такого? Они бы ведь никогда не встретились. И жила б себе Майрико вполне счастливо, веря в то, что по-прежнему остается для него единственной, как он всегда был единственным для нее.
И вдруг глухое отчаяние поднялось в груди. Ну и пусть! Пусть! Пусть будет эта семья. Она сделает вид, что ничего не знает. Никогда не спросит. Никогда даже не подумает упрекнуть, да и за что? Будет молчать.
И тут же тихая тоска сдавила горло. Не станет. Все уже не как прежде. Он с ней, но она для него лишь прошлое. Прошлое, за которое он цепляется, потому что не может человек жить без корней. А у них — воспитанников Цитадели — корни вырваны. Ей не вернуться в свой род. Ему… ему вообще некуда возвращаться. И они были почти семьей. Первые друг у друга. Любимые друг другом.
Но теперь у Клесха есть сын, дочь, жена. Ему незачем держаться за Майрико. Вот почему раз за разом он бежит от нее.
Однако ж… если сгинет семья, разве сможет утешить в этой потере Майрико?
Целительница встала, налила в ушат горячей воды и опрокинула на голову, затем ковш холодной, снова горячей, снова холодной.
***
Она готовила взвар прямо в избе Дарины, в ее печи. Шептала, щедро лила Дар, не жалея, сыпала травы. Она была очень сильной целительницей. Сильнее прочих. У нее получится.
— Вот, — Майрико повернулась к хозяйке дома, которая пряла при свете лучины. — Это снадобье очень сильное. Очень. Его мало. Вам — каждому по ложке.