Кто бы мог подумать — мистер совершенство не умеет обращаться с ножом!
— И правда. Ну, тогда читай лекции. А я со всем справлюсь сама.
Меняю на ходу план. Достаю бекон, овощи, мою, и пока Кит ищет в учебнике нужный параграф, быстренько нарезаю их отточенными стремительными движениями. Я рисуюсь. И, кажется, все не зря. Кит следит за моими действиями с выражением неприкрытого удивления на лице. Выкладываю на сковороду бекон, жду, пока тот подрумянится, и добавляю овощи. Кит возвращается к конспекту по социологии, а я ставлю на плиту кастрюлю с водой, в которой планирую отварить найденные в буфете макароны.
— Итак, госпожа Гонсалес, — куражится Кит, поправляя несуществующие очки на носу, — какая же центральная социологическая идея проходит через все творчество Дюркгейма?
— Очевидно, это идея социальной солидарности. Ее решение связано с ответом на вопрос «Каковы те связи, которые объединяют людей друг с другом?». Очень важный вопрос, как мне кажется, — отвечаю я, поворачиваюсь, чтобы взять дуршлаг, и во второй раз в своей жизни наталкиваюсь взглядом на взгляд генерала Кошелева.
Глава 16
Кит. Настоящее.
— Да. Сто двадцать тысяч триста сорок два евро…
Ее слова гремят у меня в ушах. Пульсируют в венах. А ведь я уже почти отказался от мысли ее купить, наивно поверив в то, что это невозможно. Какой я все же дурак!
Сто двадцать гребанных тысяч триста сорок два евро…
Мне хочется снять их со счета и затолкать ей в глотку. Все. До последней бумажки. Но еще больше я хочу ее, наконец, получить.
Просто тридцать сребреников каких-то.
Моя плата за предательство. Ею… моего отца.
Черт. В какой момент мы с ним поменялись ролями? Разве это не он меня предал, господи? Разве не она предала…
Молчание затягивается. Нас окутывает душная липкая пауза.
— Когда?
Собственный голос звучит глухо и сипло.
Чтобы хлипкая китайская пластмасса превратилась в черное мелкое крошево.