Похоже, Марта собиралась попотчевать нас очередным шедевром, и я боялась даже представить, что это будет.
Каллеман посмотрел на меня, смял сигарету в услужливо подставленной лукаром пепельнице и сказал:
– Идите к себе, Эвелин, вы устали.
Черные провалы подернулись серым пеплом. В них больше не горели страшные, но такие притягательные угли.
– А как же брачный контракт? Вы говорили…
– Завтра, – отмахнулся маг.
– Темной ночи, милорд, – попрощалась я. – И спасибо вам. За все.
Каллеман не ответил.
***Эрик смотрел, как исчезает в дверях оборка синего платья, и обдумывал то, что сказала Эвелин. Обычное детство, обычные способности, обычная подростковая наивность, не убитая до конца приобретенным жизненным опытом. Девица не была глупой. Но он отчетливо видел, как много в ней неизжитых иллюзий и той особой, светлой, наивной готовности любить мир и окружающих, и не замечать зла.
Шарлотта Штолль не ошиблась.
И все равно он не мог с точностью сказать, что еще, помимо перечисленного, заставило Овенбау согласиться на сделку. Четыре шахты… Немыслимо дорогая цена за право быть первым.
Эрик достал еще одну сигарету, закурил и задумчиво уставился на растекающуюся по стеклам окон черноту.
В магии девственная кровь значила очень многое.
«Что же в тебе особенного, Эвелин Браге?» – думал он, разглядывая толстый слой пыли на черном мраморном подоконнике и невольно морщась.
Дом давил на него своей давней глухой тоской, просил о помощи, тихо жаловался, но он ничем не мог помочь. У него уже не было необходимого запаса ирды – силы, способной поддерживать угасающую жизнь замка.