Такие, как она, обид не прощают, а Каллеман увел меня прямо у нее из под носа, да еще и воспользовался правом мужа, разбудив мой дар.
– Запомни, Эви, мужчины – всего лишь средство, – говорила, между тем, герцогиня. – С их помощью женщина может добиться того, что ей нужно. А потом послать к ресу.
Тетушка цинично усмехнулась, и ее лицо преобразилось. С него исчез налет благородства, обнажив то, что скрывалось под ним: холодный расчетливый взгляд не слишком родовитой, но умной и изворотливой леди.
– Это все ради шахт? Кстати, зачем они вам?
Я старалась говорить спокойно, а сама подмечала каждый жест герцогини, каждое ее движение, и все пыталась решить, права я в своих подозрениях или нет.
Герцогиня посмотрела на трость, взяла ее в руки и погладила серебряный набалдашник.
– Как думаешь, сколько мне лет, Эви?
Голос леди Шарлотты звучал надтреснуто.
– Не знаю. Вы ведь маг, а высшие маги живут долго.
– Да, высшие маги живут долго, и я прожила долгую жизнь, почти двести семьдесят лет, – задумчиво повторила герцогиня.
Выцветшие глаза уставились в мои со странной настойчивостью.
– Но ведь…
Я не договорила. Не высшая? Как такое может быть? А глаза? Черные, пугающие, колдовские.
– У нас в роду никогда не было высших. Видишь это? – тетушка подняла трость, и набалдашник тускло блеснул. – Изобретение Николаса Куртена. Он был гениальным ученым, и он любил меня. Удачное сочетание, – сухо сказала леди Шарлотта и усмехнулась.
– Получается, ваша магия заимствованная?
– Да. Мне были нужны эти шахты, Эви. В них – мое единственное спасение. За последние пятьдесят лет магия преобразователя постепенно слабела, и я потратила большую часть своего состояния на покупку сырца, но если бы шахты стали моими, я могла бы пользоваться им неограниченно, не отдавая за это ни рена.
Темные глаза впились в мои, лицо герцогини некрасиво скривилось, нижняя губа задрожала, и в ее уголках блеснула слюна.
– А ваш… друг? Он жив?
– Ник? Нет, Эви. Он давно уже умер, как и мое прошлое.
Мне стало холодно. Герцогиня так легко говорила об этом, словно человеческая жизнь для нее совсем ничего не значила.