Нес его широкой рекой в темное зарево небес, проникал в легкие и в кровь, заменял собой дыхание и омывал каждый рье измученного тела, забирая пульсирующую вместе с ударами сердца боль и заставляя жить.
Эрик пытался осознать, откуда берется этот огонь, но разум не желал подчиняться, все сильнее ввергая его в пучину беспамятства, уговаривая не противиться. «Спи… Забудь обо всем… Не упрямься…»
И он бы поддался, позволив магии латать и перекраивать его тело, если бы не острая потребность обнаружить источник огня.
Хрупкое запястье, тонкие пальцы, льющаяся из них магия…
Неимоверным усилием ему удалось вынырнуть из беспамятства.
– Эви…
Имя-пароль слетело с губ, и перед ним открылась истина: огненная река, поддерживающая его жизнь, – дело рук Эвелин. Это она, его юная жена, отдала ему свою силу, вытащила из сумеречного мира и заставила жить.
Эрик чувствовал, как срастаются раздробленные кости, но не испытывал обычной боли. Ощущал, как трещат позвонки, как медленно, по капле, выходит через поры яд, и понимал, что всем этим обязан Эви.
И сильнее, чем боль, была насущная необходимость, даже нужда: увидеть жену. Заглянуть ей в глаза – новые, изменившиеся, но от того не менее красивые – и сказать все, что так долго копилось в сердце.
– Эви…
Он сумел выбраться из огненного беспамятства, обвел взглядом белую комнату, механически отмечая и смятую постель на соседней кровати, и знакомую шаль, свисающую со спинки стула, и забытый портсигар на тумбочке.
Выходит, он в госпитале. И Горн, судя по всему, здесь был. И Эви тоже. Она действительно сидела с ним рядом все то время, что он плыл по огненной реке. Вернее, она и была тем источником огня, что выжигал его внутренности, убирая накопившийся в них яд и утишая боль. Выходит, ему не привиделось.
Понять бы еще, сколько времени прошло, и куда все подевались. Сердце тонко кольнула тревога. Эрик и сам не мог понять, что не так, но что-то определенно происходило.
«Конечно, – встрял внутренний голос. – Иные разнесли весь центр Остена, пострадали десятки людей, а ты спрашиваешь, что не так».
Он с трудом приподнялся на постели, сел, пережидая слабость, а потом встал и побрел к двери – медленно, едва ли не наощупь, часто моргая, чтобы разогнать плывущие перед глазами темные круги.
За пределами палаты было непривычно шумно и суетно.