– Я принесу вам ещё одно одеяло, – тут же отозвалась моя младшая дочь, и её глаза на миг встретились со взглядом Рейнара, обмениваясь безмолвным посланием, понятным только им двоим. – Ночи становятся всё прохладнее.
Лорен и Амели пожелали всем приятных снов и первыми поднялись на второй этаж. Рейнар и Хэмонд обменялись короткими фразами о завтрашних делах, после чего мой муж нежно улыбнулся мне, и его улыбка, такая искренняя и тёплая, заставила меня вновь почувствовать то странное волнение, которое я давно считала забытым:
– Я загляну в конюшню, проверю, всё ли спокойно, и присоединюсь к Рейнару.
"– Доброй ночи, – ответила я, наблюдая, как они покидают дом. В дверном проеме фигура Хэмонда на миг задержалась, и он оглянулся, словно хотел сказать что-то ещё, но передумал.
После ухода мужчин я задержалась внизу, чтобы обсудить завтрашние дела с Рут и Тиной. Нужно было составить список продуктов для похода на рынок, распределить обязанности по дому, проверить запасы муки и масла на кухне.
Закончив с делами, я поднялась на второй этаж. Проходя мимо комнаты Амели, невольно замедлила шаг, услышав приглушённые голоса. Дверь была чуть приоткрыта, и голос Лорен доносился отчётливо, наполненный несвойственным ей волнением:
– … просто невыносим! Ты видела, как он смотрел на меня? Словно я какая-то дикарка с окраины леса!
– Ну, ты и повела себя не совсем… дипломатично, – осторожно заметила Амели, и я практически могла представить, как она аккуратно подбирает слова, чтобы не раздражать сестру ещё больше.
– А что я должна была делать? Расшаркиваться перед надменным выскочкой, который ворвался без приглашения и начал раздавать указания? – в голосе Лорен звучало столько искреннего возмущения, что я с трудом сдержала улыбку.
– Вообще-то он беспокоился о брате, – мягко возразила Амели. – Это понятно.
– Керран сам виноват в своих проблемах, – отрезала Лорен, но в её голосе прозвучала странная нотка, словно она пыталась убедить не сестру, а саму себя.
Я тихо улыбнулась, продолжая свой путь к спальне. Похоже, сердечко моей старшей дочери всё-таки было задето этим суровым мужчиной. Нет ничего более показательного, чем слишком яростное отрицание симпатии.