Укрытие на ночь было почти идеальным, ещё бы мягкую постель и паровое отопление… Ночью спали как младенцы – никто не разбудил.
Шубин очнулся от солнца, пробившегося сквозь щели в досках, глянул на часы, ахнул – да за такое расстрелять мало!
– Подъём, сновидцы! – зашипел он, расталкивая товарищей.
Уснул даже Шуйский, стоящий на часах, он распахнул глаза подлетел весь всклокоченный, охваченный ужасом, стал шнырять глазами – нет, всё в порядке, ничего не проспали. С шумом выдохнул, уставился на командира, как провинившийся щенок.
– Кретин, ну и что с тобой делать? – застонал Глеб. – Все нормальные люди борются с фашизмом, не щадя живота своего, вырываются из окружения, а мы тут спим без задних ног и в ус не дуем. Шуйский, ты охренел?
– А вы ему три наряда вне очереди, товарищ лейтенант, – посоветовал Серёга Герасимов. – Пусть картошку чистит и нужник драит.
– Вы все у меня нужник пойдёте драить, плясать вокруг толчка будете! – ругался Глеб отчаянно, растирая глаза.
– Да ладно, товарищ лейтенант, дело бытовое, – зевал во все ворота опухший от сна Кошкин. – Зато выспались как люди, теперь готовы на поступки и свершения. Шуйского, конечно, надо наказать, – Алексей плотоядно оскалился. – Но вы уж сильно с ним не зверствуйте, ладно? Эх, сейчас бы ещё покушать… У нас ведь что-то осталось, товарищ лейтенант, от доброго дедушки с хутора?
– Перебьёшься! – проворчал Глеб, неуместная смешинка забралась в горло.
– Что то шумно становится в деревне, товарищ лейтенант… – подметил Курганов. – Слышите, народ бурлит…
– Лишь бы не стреляли, – сказал Боровой."
"Глеб приложил палец губам, в деревне что-то происходило, далеко за сараями и нескончаемым бурьяном: доносились отдельные людские голоса на повышенных тонах; бурлила человеческая масса.