Подбитый «Кюбельваген» дымил как паровоз – из капота вырывалась оранжевое пламя, как-то подозрительно запахло горючим, снова холодок струился по позвонкам. Шубин рычал: «Поторопись!.. Чего вы там возитесь?».
Из дыма вынесли безжизненное тело, Шубин бросился помогать – погибшего потащили к ближайшим кустам.
– Лёха, выше поднимай, – хрипел Серёга. – У него же голова по земле бьётся.
Машина взорвалась, когда отдалились метров на сорок: волна горячего воздуха ударила в спины, придала ускорение, сжилось пламя и сразу же угасло.
– Я знаю, что он хочет сказать, товарищ лейтенант, – прозрел Кошкин. – Ну точно же, как мы забыли!.. Где его вещмешок?.. Кто помнит?..
Вещмешок Шлыкова остался у машины, не успели опомниться, а Кошкина и след простыл, затряслись кусты. Вернулся он быстро, семенил, оглядываясь, бросил на траву фляжку с коньяком.
– Немцев там нет, товарищ лейтенант.
Ещё один рывок – метров триста. Дождь не унимался, а кроны деревьев создавали неважный навес. Наступал предел физических и моральных сил. Красноармейцы влезли под пышную ель вконец обессилевшие, мокрые как суслики, кашель не давал продохнуть, мешались вещмешки с разобранной радиостанцией, но выбросить не могли – государственная собственность, её положено лелеять и беречь, эту станцию уже ненавидели всеми клеточками.
– Фляжку по кругу… – про стучал зубами Глеб. – Да не жадничать… пьём мелкими глотками, поминаем Петра Анисимовича.
Коньяк был отборный – герр Кальцмана тоже помянули добрым словом: фляжку наполнил до верха, а даже не пригубил. Добротное пойло растекалась по венам, вливало силы – в организме стало тепло и жизнь уже не казалось таким дерьмом. Возможно именно коньяк уберёг от осложнений с простудой и прочих удовольствий – вроде воспаления лёгких.