И в комнате повисает гробовая натянутая тишина, потому что стеклянная столешница чудесным образом не стала вдруг прозрачной, и мы трое понимаем — это провал.
— А давай поженимся завтра? — выпаливаю я.
— Что? — в унисон спрашивают Червинские, как будто я предложила устроить внеплановый митинг в поддержку бездетных сперматозоидов.
— А почему нет? — Я пожимаю плечами, вдруг осознавая, что как я раньше бегала от брака, так теперь хочу бежать в ЗАГС.
Потому что вот эти голубые глаза и совершенно по-человечески, без напускного, смущенные щеки — мой личный «кирпич», против которого я проношусь на машине «холостячка» и с радостью наглухо впечатываюсь в бетонную стену влюбленности.
"И не пугает перспектива вдруг оказаться нелюбимой женой или опостылевшей игрушкой.
Потому что со мной ему точно не будет скучно. А если будет, то адская козочка всегда может превратиться в Безумную ламу или Сумасшедшую овечку.
— Ты серьезно? — Марик икает от удивления.
— Кажется… — Делаю вид, что обдумываю его вопрос, хоть ответ лежит на поверхности, словно первый снег. — Кажется, я правда серьезно, Червинский, и надеюсь, у тебя есть возможности, и…
Последнее, что я помню после своей оборванной фразы: громкое и нарочито брезгливое «фи!» Марины в ответ на наш с Мариком поцелуй.
Все-таки, он правда классно целуется!
Глава сорок первая: Вера
Двадцать семь — не тот возраст, когда говорить о несовершенных безумствах можно с гордостью и философски-умудренным видом.
точно знает, что мамы, тетушки и бабушки — это круче, чем тернии, которые перед звездами.
А потом в моей жизни появился Егор и я так захотела стать частью его красивого мира, что запретила себе творить глупости. Правда, хватило меня ненадолго, но не суть.