Один день, одна ночь

Как бы не бросилась!

Собака тяжело дышала в отдалении и по-прежнему переминалась с лапы на лапу.

Павел Иванович заглянул за беседку – генеральная директриса издательства «Алфавит» любила всякие чудеса, затеи и красоты. Вот и в обыкновенном московском дворе, куда запыленные грузовички завозили туго перевязанные шпагатом пачки книг, где была стоянка для начальства, а к забору складывали стройматериалы, усилиями директрисы появился некий оазис. Был отгорожен уголок, засажен травой и цветами, посередине – беседка в онегинском духе, увитая диким виноградом, с белыми скамьями, на которые летом выкладывали шелковые подушки, чтоб мягче сидеть.

Анна Иосифовна, беспощадный борец с курением, – ее беспощадности могла бы позавидовать святая инквизиция, ибо курильщикам, пойманным на месте преступления, устраивали показательные выволочки и их даже штрафовали, – на круглый дощатый стол в середине беседки велела всегда выставлять пепельницы. Соблюдала демократию, ибо на улице курить как раз не запрещалось.

Пепельницы выставляли латунные, новенькие, плещущие золотым светом сквозь прорезь виноградных листьев, и никто не решался в них курить! Курили у забора, тушили сигареты в самой обыкновенной, грязненькой, переполненной окурками урне.

Возле этой урны толпились, разговаривали, обсуждали насущные дела, вот сегодня, к примеру, пришлую неподходящую собаку.

Собака сидела почти у входа в беседку, оскорбляя своим видом красоту и ухоженность.

– Как же она... того... проникла?

– Да небось под шлагбаум забежала, и все дела! – Юлия Петровна подошла и тоже посмотрела.

 – Гадость какая! Гоните ее, гоните, Павел Иванович!

Кадровик деловито вынул изо рта сигарету, огляделся, поискал, где бы ее кинуть, и не нашел. Во внутреннем дворе издательства «Алфавит» было чисто, веселый дворник Фазиль трудился на славу.

Собака понурилась, словно примериваясь лечь, но не смогла и с тоской посмотрела на кадровика.

...Ты меня сейчас будешь гнать, да? Кидать в меня камнем или палкой, топать ногой! Ты... не топай пока, а? Я вот посижу еще чуть-чуть и пойду.

Я же просто так. Отдохнуть немножко. Лапа болит очень, какой-то лихой на мотоцикле ее задел. Больно, ужас! До сих пор не наступить. Еще раньше так было больно, когда железным прутом по хребту вытянули, всю шкуру ободрали, так и не зажила шкура-то. И зализать не могу, не дотянуться мне туда. Я отдохну да и пойду себе потихоньку, как стемнеет. Днем мне нельзя. Днем меня... убьют. Я знаю, как убивают. Страшно мне днем-то...