Придумывает, влюбляется, а потом страдает, что они вовсе не такие!
Как они могут быть такими, говорила мама, если их и в природе не существует. Ты все придумал!
Береговой был уверен, что, пораспоряжавшись вволю помывкой собаки, Митрофанова уйдет в издательство и засядет там в своем кабинете, и, конечно же, никуда с ним не поедет, и – ошибся.
Как только он затолкал собаку в машину, изнывая от желания скорее уехать с глаз долой и никого не видеть по крайней мере до завтра, очень деловая и очень румяная Митрофанова уселась на переднее сиденье и решительно захлопнула за собой дверь.
Береговой насупился, пошевелил губами, как будто хотел что-то сказать, но не стал. Завел машину, и они медленно выехали с издательского двора.
Шлагбаум опустился за ними.
Собака тяжело дышала на заднем сиденье. В салоне невыносимо воняло псиной и лекарствами от собачьих бинтов.
Береговой молчал, и Митрофанова молчала тоже.
Береговой молчал и злился. Митрофанова молчала и трусила.
Он решил, что не заговорит ни за что, так и промолчит до своего Северного Бутова, то есть еще часа полтора примерно, и сказал:
– Что за канитель вы развели с Анной Иосифовной, Кать?! Полдня угробили на то, чтоб собаку помыть! Я бы ее дома прекрасно вымыл!
– Ты меня прости, – быстро сказала Митрофанова, и это было совсем не то, что он ожидал услышать.
Вот все, что угодно, только не «ты меня прости»!
У него даже машина вильнула, и ему посигналили.
– Это я виновата на самом деле, – продолжала Митрофанова покаянным голосом.
– Не нужно, – повторил Береговой.
– Зато она нас до завтра отпустила, – добавила Митрофанова хвастливо. – Совершенно официально. Конечно, велела вечером доложить, но ладно уж, позвоним.
– Позвоним, – повторил Береговой, как дурак.
И они быстро посмотрели друг на друга и разом отвели глаза. Она – от смущения, она и тараторила от смущения! Он – потому что ему надо было вести машину.
Вот тут все и стало ясно.
Они едут к нему. Везут собаку. Их отпустили до завтра – совершенно официально. И они вечером должны будут позвонить с докладом.
Береговому стало холодно.
Значит, он все правильно понял. Нет, вернее, он ничего не понял!..