– Сначала вы, а потом и другие появятся… Задавая вопросы, обвиняя меня, говоря, что я плохая… А я не плохая. Я хорошая женщина, я не обижала детей. Я была хорошей женой больного человека, но сама я не больная.
– Я знаю, – продолжал успокаивать я. – Это была не ваша вина.
Еще щелчок языком. Пес передвинулся на расстояние прыжка. Она управляла им, словно радиоигрушкой. Вперед, Отто. Стоп, Отто. Убить, Отто…
– Нет. Действительно, не моя.
Я отступил назад. Отто крадучись последовал за мной, скребя одной лапой землю и вздыбив короткую шерсть.
– Я пойду, – сказал я. – Нам необязательно сейчас говорить. Это не настолько важно. Вы заслужили свою приватность.
Я болтал, выигрывая время и не сводя глаз с инструментов в углу. Мысленно замерил расстояние до вил, скрытно репетируя ход, который, возможно, придется предпринять.
– Я дала вам шанс. Вы им не воспользовались. А теперь уже слишком поздно.
Она дважды щелкнула языком, и пес прыгнул, налетев на меня размытым пятном рычащей тьмы. Я увидел взмывшие в воздух передние лапы, мокрую голодную оскаленную пасть, оранжевые глаза, поймавшие в прицел беззащитную цель.
Он свалился на меня тонной распрямившихся стальных пружин, выбив у меня воздух из легких, неистово скребя лапами и щелкая зубами. Что-то прошло сквозь ткань, потом сквозь кожу куртки, потом сквозь мою собственную кожу. Руку от локтя до плеча охватила боль – пронзающая, тошнотворная.
А потом Отто вдруг пронзительно взвизгнул, и в тот же миг я почувствовал, как вилы ударились в кость, проскребли по ней и скользнули глубже, когда я с ненавистью провернул рукоять.