Разочарование
ЯНАМои глаза больше не прячут за накладками. Каждый час-два кто-то из врачей — знакомых и не знакомых — приходит на осмотр.
Все вокруг белое и мутное. И очень яркое, до рези в глазах. Фокусировать взгляд не получается. Под веками ощущение насыпанного песка и все горит. Мне закапывают их какими то жгучими каплями. Закрываю… Слезы текут.
Просто текут, убеждаю я себя. Это физиология. Рыдать я больше не буду."
"Сама дура. Не надо было быть слишком доверчивой. И размазней тоже, рыдая, на холоде. И паниковать было не надо.
Ничего критичного со мной не случилось, кроме разбитого сердца. Но бойцы из-за такого не рыдают. А я — боец.
Макса как будто не стало. Образ распался, поблек. Я избегаю мыслей о нем. Они ранят. Мне даже не интересно увидеть какой он. Наоборот. Я знать не хочу, как он выглядит.
В голове мутно, тяжело. Горло ломит от боли. Все время проваливаюсь в сон. Но меня будит или кашель, или медсестры. Вот опять… снова что-то делают. В этот раз ставят капельницу.
Потом приходит мой глазной хирург, Петр Семенович.
— Ох, Яна, Яна…
Никогда не видела его лица. Открываю глаза. Оно размыто, но отличается от остальных лиц. Его лицо-пятно — темное снизу. Бородка?
— Я ослепну? — вяло ворочаю языком.
— Пока что я бы не ставил вопрос так, — уклончиво обнадеживает он.
Мне так плохо, что даже не страшно.
— Вы скажете что-то конкретное или нет?! — слышу голос отца за дверью палаты.
— Иван Васильевич, мы делаем все необходимое. Да — ситуация нехорошая. Но пока что не будем паниковать.
— Да мне-то что Вы объясняете?!
— Пока что мы имеем бактериальный конъюнктивит. Это плохо, но не катастрофа.
Потом отец говорит еще с какими-то врачами. Уже не по поводу глаз. У меня какая-то там ангина. Я проваливаюсь в болезненный сон. Но меня опять будят и будят…
В определенный момент мне становится легче.
Закрываю их, чтобы сориентироваться — где ванная комната. Ориентироваться с помощью зрения и по тактильной памяти, оказывается, мешает друг другу.