Кажется, суровая нравственница чуть не поперхнулась чаем из большой розовой кружки, завидев меня, робко заглянувшую в ее логово. К сожалению, пришлось пойти на крайние меры, потому что у отдела нравственных преступлений, который целиком занимал пятый этаж, имелся свой собственный дежурный, к которому, как тогда к Эймсу, я подойти так запросто не могла бы.
Хотя я вообще, если честно, сомневаюсь, что даже когда-то в будущем я смогу запросто подойти к Эймсу. Вряд ли он, так же, как и Итан Энглер, догадывался, что возникает в моей голове, когда я вижу его.
— Сестра Гурович, можно? — я потупила взгляд. — Я к вам за советом… Я же могу попросить у вас совета, как у натуры незамутненной и исключительно верующей?
— Капеллан Петцваль что, нынче отказывает пастве в советах?
— Мне…мне стыдно признаваться в этом мужчине, сестра, — прошептала я едва слышно. — По-моему, только вы сможете меня правильно понять и наставить на путь истинный…
И если до этого Анежка, кажется, еще подумывала вышвырнуть меня из своего кабинета прочь, сейчас градус ее интереса просто зашкаливал, что, как ни странно, сделало ее более мягкой.
Правда, более мягкая Гурович была, кажется, еще страшнее Гурович злобной.
— Тогда проходи, садись! Чаю налить тебе? Так что ты там хотела мне рассказать?
Обалдев от такой щедрости, от чая я отказалась и принялась изливать душу:
— Понимаете, сестра Гурович, дело в том, что я испытываю недозволительные эмоции к одному мужчине.
По мере того, как я говорила, плоское лицо Гурович наливалось красным, как вызревающий в ускоренной съемке томат.
В то же время было забавно наблюдать за тем, как она изо всех сил старается сдержаться."
"— Кто этот мужчина? — спросила сестра Анежка, а саму ее чуть ли не трясло — ведь она прекрасно поняла, о ком идет речь. — Кто он такой? Церковного сана?
— Не могу назвать имя, — я опустила ресницы. — Ведь вы его знаете… Я знаю, что ваш сан позволяет обратиться к вам, как к наставнице.