— Позволь ему видеться с дочерью!
— Что? Ты просишь меня за Шеринга?
— Вы отняли у него руку, поселили в этом концлагере и запретили видеться с маленькой дочкой, которую он любит больше всего на свете! — меня трясло от осознания, что я говорю и кому это говорю. — Он заслуживает снисхождения!
— Такого наказания для него просила его жена, — отозвался Коул ровно, что просто выводило из равновесия меня. — Она утверждает, что его моральный облик плохо сказывался на дочери.
— Проверьте ее. Она лжет.
Это было страшно, потому что я могла ошибаться, но эти слова вырвались у меня на эмоциях, как будто сами собой. Прежняя Моника Калдер никогда бы не стала делать голословные обвинения, да еще и такие серьезные. Нынешняя Моника Калдер верила своей интуиции.
Возможно, даже слишком…
— Правдивость ее слов проверялась несколько раз, — сказал Коул Тернер бесцветно.
— Я прошу. Просто сделай это для меня, — тихо сказала я и осторожно, самыми кончиками пальцев прикоснулась к его плечу, к его черному пальто, ощущая текстуру плотного материала.
Ощущая его…
— Для тебя? — и если до этого Коул как будто избегал смотреть, то сейчас повернулся прямо ко мне.
Я замерла, не в силах даже дышать до конца, а в животе, шелестя нежными шелковистыми крыльями, взметнулась целая стая бабочек.
Его Высокопреосвященство протянул руку в черной перчатке к моему лицу, я несколько раз взмахнула ресницами, чтобы отогнать подступившие слезы, потому что он не коснулся.
Я могла бы все ему рассказать. Все, с чем я столкнулась и что перевернуло мою жизнь с ног на голову. Какая же дурочка, что этого не сделала! Он бы услышал меня, он бы понял, защитил…
Но не теперь, когда я увязла, по самые уши увязла в Касторе Трое.
Теперь уже слишком поздно.
— Завтра они снова разденут тебя и положат в купель, а я снова буду лить на тебя кровь какого-нибудь насильника или убийцы, — проговорил он, а я просто наслаждалась его лицом и звуком его голоса и думала о том, что испытала, если бы он прикоснулся и перчатки на его руке не было.