О, каким долгим и томительным было это ожидание! Один раз даже стало страшно, что ты не очнешься… Действительно стало очень страшно, поверь!
Я не видела источник голоса, но он показался мне хорошо знакомым и… вселяющим тревогу. Попыталась повернуть голову, но шея отозвалась такой резкой и мгновенной болью, что, тихо простонав, я оставила эту попытку.
— Больно? Моя ты бедняжка! Тебе столько всего пришлось пережить, нежная, хорошая, чудесная, трепетная девочка, любимая, бесконечно любимая… — продолжал голос и я ощутила, как меня ласково погладили по волосам.
Поглаживания сменились болью, когда кто-то резко дернул меня за волосы, обмотав ими ручку каталки, на которой я лежала. В ужасе я закричала, а затем увидела прямо над собой перевернутое лицо, которое в первое мгновение даже не узнала — настолько оно было пугающим.
Плоский блин с растянутыми в ухмылке губами, обнажающими белые, крупные, как лопаты, зубы, блестящая кожа с крупными порами, и маленькие глазки, которые горели такой яростной, всепоглощающей ненавистью, что я заледенела.
Но склонившееся надо мной чудовище не имело никакой инфернальной природы. Это был не упырь, не какой-то оживший труп или демон из ада.
Это была сестра Анежка Гурович.
И всем своим видом она внушала оторопь.
— Он хотел тебя спасти, — брызгая слюной, выдохнула она. — Ну разумеется, он хотел спасти свое любимое маленькое чудо, свою драгоценную крошку! Никто и никогда не догадался бы о том, какую дьявольскую комбинацию он провернул ради твоего спасения… Но он просчитался, потому что я все поняла. Все-все поняла! Анежка Гурович, а что Анежка Гурович? Глупая безмозглая корова! Так вы называете меня, да? Жирная Гурович! Вонючая Гурович! Ну разумеется, куда этой уродке Гурович до такой гладкой и сладенькой сучки, как ты?
По ее щекам крупным горохом катились слезы, а в следующее мгновение я увидела в пальцах-сардельках рукоятку тяжелого мясницкого ножа с острым лезвием.
— Ты! Ты отняла его у меня! — взвизгнула офицер Гурович.