Когда раскаленной лавой потекла по моим венам. Неизбежная и… желанная. Когда Кастор Трой поднял твою жилетку, за которую я в тот момент был готов отдать жизнь… Я понял, что ошибся, Моника. Ошибся, потому что готов последовать за тобой хоть в ад.
Пуговица за пуговицей он медленно расстегивает на мне свою рубашку и разводит полы в стороны, обнажая кривой порез, начинающуюся у диафрагмы и кончающийся внизу живота. Там, где две пуговицы, оставшиеся застегнутыми, прикрывают наливающееся тягучей, смазкой лоно, густой, как патока.
"— Знаешь, что я почувствовал, когда на исповеди ты сказала, что влюблена? — он смотрит мне в глаза, и под этим полубезумным взглядом я чувствую, как твердеют мои соски, чуть-чуть прикрытые жестким льном полов рубашки. — Взять тебя прямо там, в капелле перед алтарем Каина, а потом пойти и убить его. Этого мудака, в душе не представляющего, насколько он счастлив. Нормальные мысли для священника, принимающего исповедь, как думаешь, Моника?
В шоке от услышанного, от его леденящих душу откровений я медленно покачала головой, не в силах вынырнуть из-под толщи бездонного мертвенно-холодного океана его глаз.
— Так кто же он, ангел мой? Назови имя, — Коул опустил взгляд от моего лица ниже. Шея… Ниже. Ниже, святые небеса! — Ты не имеешь права промолчать, когда тебя спрашивает кардинал.
— Никто, — выдохнула я и, не отдавая никакого отчета в своих действиях, развела ноги, позволяя ему придвинуться ближе — между них.
Дыши, Моника… Дыши, потому что, когда Его Высокопреосвященство Коул Тернер касается прохладными губами места между грудей, где начинается порез, воздуха резко становится мало, а внизу живота, кажется, вот-вот что-то лопнет — так там сладостно-напряженно и болезненно-тяжело.
Положив руки на мои оголенные бедра, он медленно спускается поцелуями вниз, и я впиваюсь ногтями в обивку дивана под подушечками пальцев — раздвинув ноги, чувствую лоном нежную бархатистую текстуру черного велюра. Моя влага пропитывает его насквозь.
Нежную, но не настолько, как прохладные губы Коула Тернера на моей раскаленной коже.
Полы его рубашки окончательно разошлись, обнажив мои груди — затвердевшие соски покалывает, как под слабыми электрическими разрядами. Коул на миг замирает, тяжело дыша, а затем обхватывает полное полушарие красивыми холеными пальцами и из моих уст вырывается стон. Поймав мой стон и мой затуманившийся взгляд, он проводит вокруг ареолы языком, а затем накрывает ее губами, вбирая сосок ртом.