Едва дыша от отвращения, громыхающей в голове боли и острого, чувственного возбуждения, ощущаю его влажные, липкие от крови безучастные пальцы прямо на своем лоне, прикрытом лишь одной редкой прозрачной тканью."
"Я вижу, как замирает, расширив ноздри, Гурович, кажется, готовая сунуть голову мне между ног, чтобы рассмотреть повнимательнее, чтобы убедиться — в этом нет ни капли ласки и эротизма, а лишь только строгое соблюдение обряда. Коул же, отложив молитвослов, говорит по-латински какую-то фразу, в которой я разбираю «Lilit», а затем чертит на марле кровавую тройку.
Похоже, увиденное полностью удовлетворяет эту полную женщину, на которой форменный китель как будто натянут на барабане, потому что ее плоское, похожее на блин, лицо разглаживается, и на нем даже мелькает некое подобие облегченной улыбки.
Но вряд ли она или кто-то из замерших истуканами нравственников, а пуще того сам, совершенно безучастный к происходящему и даже ни разу на меня не посмотревший, Коул Тернер предполагают… Надави он на мой бугорок еще пару раз, чуть сильнее — я кончу…
Почти обнаженная, окровавленная, в лилиях и у всех на глазах — кончу и сгорю от стыда.
Встав прямо позади меня, Его Высокопреосвященство медленно наклоняет надо мной золотую чашу и тонкая струйка крови консистенции шоколада расплавленными рубиновыми гранями стекает по моим волосам, спине и груди.
Кровь из второй золотой чаши с аналоя Коул Тернер льет, а третью на меня выплескивает, после чего хладнокровно говорит «Purgari» и, бросив свою запачканную кровью столу на аналой, идет прочь, и молчаливые нравственники с почтением расступаются, давая ему дорогу.
Дома бабуля, вопреки обыкновению, не смотрела очередной сериал, а раскладывала за столом карты, что с ней бывало в последнее время редко.
У нее были старые-престарые карты таро, которые достались ей от матери.
— Смотри, какой симпатичный, бабуль!
Я чмокнула ее в щеку и поставила перед ней маленький кактус, который купила в супермаркете по дороге.